Путь чудес

1.1. «Сбежавшая травница», в которой героиня убегает от пророчества и выбирает судьбу

Я не собиралась кричать. Если честно, я вообще не собиралась сегодня много разговаривать. Я встала еще затемно и хотела только выйти за травой на болото, собрать свежую манисту до того, как тающий на солнце туман утащит ее обратно в воду, принести ее домой, разобрать, а потом не спеша сварить нормальный успокаивающий настой для соседской бабы Жани, заказанный еще третьего дня. Ничего эдакого. Обычный день – я, трава, немного утренней прохлады, потом ступка для растирания высушенных трав, маленький котел, немного магии, и никто меня не трогает.

Но, конечно, тетка Рута решила, что самое подходящее время для разговора о моей «жизненной несостоятельности» – это когда я только вернулась с болота с полной тяжелой корзиной сырой травы, в мокрой юбке по колено, и с волосами, в которых запуталось пара цепких репьев.

– Ты не пойдешь, – сказала она.

Вот так, прямо с порога, ни с того ни с сего. В этом вся Рута. Ни «доброе утро, Лия», ни «Дорогая, давай продолжим наш вчерашний разговор». Просто вот так, с порога – «не пойдешь». Я, может, вполне успокоилась уже и вообще не особо куда собиралась. По крайней мере, сегодня – точно. Маниста, котелок и немного тихой осени – прекрасный план на день.

Я поставила корзину на стол. Стол у нас был старый, весь в прожогах от настоек, которые «точно не вспыхнут», а потом вспыхивали. Рута всегда говорила, что это придает мебели характер. Я думала, что это придает мебели ускорения по дороге в сторону свалки.

– В смысле – не пойду? – уточнила я. Очень спокойно. Как травница. Как взрослая. Как женщина, у которой все под контролем, включая голос. Голос чуть дрожал. Ну и что.

Рута сидела на низком табурете у очага и перебирала сушеные листья шиполиста. Ее пальцы двигались быстро и уверенно – она всегда делала все так, будто сама придумала этот мир и недовольна качеством исполнения. Коса у нее была убрана строго, ни единой выбившейся прядки. Я машинально пригладила свои волосы – они, конечно, не пригладились. У меня с детства характер волос был самостоятельный: густые, каштановые, волной до лопаток, и каждая прядь думала, что она главная.

– Я сказала, – повторила Рута, не глядя на меня, – ты не пойдешь на Дорогу Судеб.

Вот так. Как будто она только что объявила, что я не пойду на пруд за кувшинками. Как будто Дорога Судеб – это кувшинки. Как будто я не человек, а непослушный кот, которого нельзя выпускать в огород, потому что он опять раскопает чеснок.

– Это не твоя дорога, Лия, – добавила она.

Я почувствовала, как внутри все поднимается, как пена в слишком быстро налитой кружке с пивом:
– А чья?

– Не твоя.

– О, спасибо, теперь ясно, – я улыбнулась.

Я вообще умею улыбаться очень вежливо, так, что никто не понимает, что я сейчас кое-кого мысленно стукаю ступкой по лбу:

– Может быть, уточним? У дороги есть табличка «не трогать, это ни в коем случае не для Лии»?

Она наконец подняла на меня взгляд. Серые глаза, резкие линии лица. То выражение, от которого у половины деревни образуются внезапные дела на другом конце улицы:

– Хватит глупостей. Ты знаешь пророчество.

О да. Пророчество. Конечно. Мы же не можем прожить и дня, не вываляв меня в пророчестве.

Я вдохнула медленно. Запах кухни был привычный: сушеная мята, дым от очага, кисло–сладкий запах засахаренных корней сонника, которые Рута грызла по вечерам вместо конфет. На веревке над головой висели пучки трав, они шуршали от сквозняка, когда открывалась дверь. Слева от стола сопела печка–камушка, тихо, ровно, как котенок. Наш дом всегда звучал, как будто в нем жила еще одна семья – из банок, трав и теплого воздуха.

– Повтори мне, пожалуйста, дословно, – сказала я самым спокойным голосом, на который была способна, – потому что я, возможно, не так услышала. Возможно, пророчница заикалась?

– Лия, – Рута тяжело выдохнула, – «Тот, кого ты полюбишь, принесет беду. Твой шаг к нему станет шагом к потере». Дословно.

Я закатила глаза:
– Это не то, что она сказала.

– Это именно то, что она сказала.

– Это то, что ты услышала, – я сунула ей под нос палец, весь в болотной зелени, – Большая разница.

Честно? Я ненавидела этот разговор. Не из-за «беды». Не из-за «потери». А потому что все вокруг в деревне уже успели решить за меня, что я – бедное несчастное существо, которому нужно сидеть тихо и не дышать. Меня начали жалеть. Жалость – самая липкая вещь на свете. Даже мед так не тянется.

– Ты не готова, – сказала Рута.

– Здесь не к чему готовиться. Я не собираюсь красть кур у соседей или вызывать демонов на ярмарке, – ответила я, – Я хочу уйти на Дорогу. Это не преступление. Это… традиция.

Она посмотрела на меня так, будто я только что объявила, что собираюсь замуж за болотного духа:
– На Дорогу не ходят без пары. Это опасно.

– Я пойду одна.

– Да, я так и поняла, – она сухо хмыкнула, – И кто тебя, по-твоему, пустит одну на Дорогу Судеб?

Я сжала губы. Вот это было обидно. Потому что она была права.

Дорога Судеб не любила одиночек. Все знали. Это был старый и правильный, в общем-то, закон. Слишком много людей раньше пытались «просто уйти». Дорога не любит людей, которые просто уходят. Дорога любит тех, кто идет куда-то. Вместе.

И все же.

– Я не ребенок, – сказала я, – Я умею варить настои. Я умею искать самые редкие травы, которые даже ты не можешь найти. Я могу успокоить лихорадку за ночь и поднять человека на ноги.

– Да, – кивнула Рута, – Травы ты знаешь. Людей – нет.

Я встала. Стул скрипнул.
– Спасибо.

– Не делай вид, что я тебе враг. Я тебя берегу.

– Нет, – сказала я мягко, – Ты меня держишь. Это нечестно.

На мгновение в ее лице что-то мелькнуло такое, что я почти пожалела. Почти. Но потом Рута снова собралась, как всегда.

– Ты не понимаешь, – тихо сказала она, – Ты слишком мягкая. Ты видишь в людях то, чего нет. Ты им веришь.

«Ты слишком мягкая». Вот оно. Всегда сводится к этому.