Путь доблестного воина Ахалвина I. Кровь дракона.

Лесное Испытание и Знак Крови

Густой лес, владения древних духов и скрытых троп, обступил Ахалвина и Гизельхера. Воздух, напоенный запахом хвои, прелой листвы и дикого меда, казался густым, как сусло. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь плотный полог крон, рисовали на земле золотистые узоры. Юноша, Ахалвин, шел впереди, его взгляд, привыкший за годы учебы у Регина замечать детали, скользил по следам и приметам. За ним поспешал Гизельхер, младший отпрыск конунга, с луком наперевес и лицом, озаренным не столько охотничьим азартом, сколько жаждой разговора.

- Ахалвин, – начал мальчик, запыхавшись, но с упорством, достойным лучшего применения, – а тебе нравится моя сестра?

Ахалвин, не замедляя шага, лишь слегка повернул голову. Улыбка тронула его губы.

- Как мне может не нравиться Кримхильда? Мы дружим с той самой поры, когда память о себе еще не отчеканилась в душе. С тех самых дней, как милосердная Ута, твоя мать, да пребудут над нею благословения богов, приняла меня в чертогах своих, словно родного. Меня, кого собственные родители бросили в речную пучину вместе с колыбелью, на милость волн и неведомых судеб.

- Я не о том! – нетерпеливо перебил Гизельхер, ловко переступая через корень. – Нравится ли она тебе как женщина? Хочешь ли ты видеть ее своей супругой и матерью твоих детей?

Ахалвин остановился. Лесной шум – шелест листвы, щебет птиц – вдруг стих в его ушах. Он повернулся к мальчику, и в его глазах, обычно спокойных и твердых, мелькнула тень глубокой, старой боли, смешанной с нелепой надеждой.

- Ты шутишь, мальчик? Кримхильда – дочь конунга, крови древнего и славного рода Гибихунгов. А я… – он развел руками, указывая на свою простую одежду ученика кузнеца. – Я безродный подкидыш, у которого даже имени не было, пока Ута не нарекла меня “Спасенным из реки” – Ахалвином. Твой отец, твои братья – Гунтер, будущий конунг, Гернот – они никогда не отдадут Кримхильду за меня. Об этом и думать не след. Я готов жизнь отдать за твой дом, за твою семью, но против воли Данкрата или Гунтера не пойду никогда. Кримхильда… – голос его дрогнул, – она столь прекрасна, что все знатные юноши окрестных земель мечтают назвать ее своей женой.

- Они мечтают, – настаивал Гизельхер, – да только мысли Кримхильды заняты тобою. Она и слышать не хочет, чтоб кто-то иной, кроме тебя, дерзнул к ней прикоснуться!

- Гизельхер! – резко оборвал его Ахалвин, и в голосе его прозвучала сталь, отточенная в кузнице Регина. – Кончай пустую болтовню, а то лесные звери помрут со скуки, не дождавшись твоей стрелы. Мы здесь на охоте. Слышишь?

Он наклонил голову, прислушиваясь.

- Кто-то движется вон за теми кустами… Тихо!

Оба юноши, затаив дыхание, осторожно раздвинули колючие ветви. На небольшой поляне, залитой лучами солнца, мирно щипал траву величественный лось. Зверь был огромен, рога его ветвились подобно древнему древу, а шкура отливала благородным бурым цветом. Добыча, достойная конунга!

- Гизельхер, – прошептал Ахалвин, медленно обнажая меч работы Регина – клинок надежный, хоть и без изысков, – прострели ему заднюю ногу. Чтобы не мог убежать. Тогда я нагоню и добью. Только метко!

Мальчик, стараясь не дрогнуть, наложил стрелу, натянул тетиву к щеке, тщательно прицелился и выстрелил. Стрела с глухим стуком вонзилась в мощную заднюю ногу лося. Зверь взвыл от боли, дикой и горькой. Ринулся прочь, ломая кусты, оставляя за собой кровавый след. Ахалвин, как тень, метнулся за ним, клинок наготове. Гизельхер поспешил следом.

Погоня была долгой и изматывающей. Зверь, истекая кровью, слабел, но упорство его было отчаянным. Юноши уже почти настигали его, видя, как он спотыкается, как вот-вот рухнет под тяжестью собственного тела и ран. И вдруг – словно из-под земли выросла перед Ахалвином глыба бурой ярости. Огромный медведь, шерсть на загривке ощетинилась, пасть распахнулась, обнажая желтые клыки, из горла вырвался низкий, гулкий рык, от которого кровь стыла в жилах. Он преградил путь, его маленькие свирепые глаза были прикованы к юноше.

Страх, холодный и липкий, сковал было Ахалвина, но лишь на миг. Внутри него, как сталь в горне, закалилась ярость защитника – себя, Гизельхера, и той, о ком только что говорили. Он принял стойку, которой его научил Гунтер – твердую, как скала. Меч Регина сверкнул в руке, отражая солнечные блики. Ахалвин не стал ждать. Он бросился на зверя!

Удар меча был быстр и точен, но медведь, обладая звериной ловкостью, отвел его могучим взмахом лапы. Когти, длинные и острые как кинжалы, впились в ткань рубахи Ахалвина на груди, разорвав ее в клочья. И тут, из-под разодранной материи, тускло блеснул тяжелый медальон на кожаном шнурке. Древо, Меч, Вороны, Волк…

Свирепая морда медведя исказилась. Ярость в его глазах сменилась внезапным, глубоким изумлением. Он по-прежнему отбивал удары Ахалвина, но движения его стали… иными. Не атакующими, а оборонительными, осторожными, словно он боялся убить или поранить своего противника. Его взгляд, прикованный к медальону, выражал невероятную смесь – узнавание, растерянность, и вдруг – искру радости, почти дружелюбия! Ахалвин, не понимая этой метаморфозы, готовил решающий удар. Он занес меч со всей силы, целя в могучую голову зверя… Но голова исчезла! Меч со свистом рассек воздух и с глухим стуком вонзился в старый пень, оказавшийся на роковом пути. Клинок, верный клинок Регина, с треском переломился пополам.

Могучая медвежья лапа, казалось, лишь небрежно махнула в сторону. Но с легкостью сбила обломок клинка вместе с рукоятью, вырвав ее из рук Ахалвина, и отшвырнула самого юношу, словно щенка. Тот кубарем покатился по земле. Гизельхер, наблюдавший из кустов, уже мысленно слагал речь для Кримхильды, сердце его сжалось от ужаса. Но зверь… зверь вел себя непостижимо! Он не бросился добивать. Он стоял, тяжело дыша, и ждал, пока Ахалвин, пошатываясь, поднимется, отряхнется, подойдет к пню и с горьким недоумением поднимет обломок меча – жалкую железяку, годную лишь для устрашения зайцев.