Путь доблестного воина Ахалвина I. Кровь дракона.

Кузница Богов и Дыхание Дракона

Стук, потрясший ворота кузнечного подворья Регина, был не просьбой, а вызовом. Не гул кузнечного молота, а грохот, напоминающий падение дуба под топором дровосека. Дренгр, слуга, коренастый, но шустрый малый, подошел к щели, прищурив единственный зрячий глаз.

— Кого на сей раз Локи к нам занес? — проворчал он, сплевывая сквозь щель.

За воротами, заслонив собой слабый свет утреннего солнца, стоял исполин. Плащ из цельной медвежьей шкуры, наброшенный на могучие плечи, не скрывал, а подчеркивал его дикую мощь. Шрамы, пересекавшие лицо, казались рунами битв.

— Кузнец! Открывай, заказчик у ворот! — прогремел голос, грубый, как скрежет камней под лавиной. — Не заставляй ломать сию щепяную преграду!

— Хозяин нынче занят! — огрызнулся Дренгр, стараясь скрыть робость в голосе. — Конунги по полгода ждут своей очереди! А ты, видать, и медного обола за пазухой не сыщешь!

Незнакомец усмехнулся, обнажив крепкие зубы. В этой усмешке было что-то древнее и опасное.

— Скажи своему господину, малец, что я принес вещь, ради которой он сам распахнет ворота шире врат Вальгаллы. Меч, который не ковала рука смертного кузнеца.

Дренгр заколебался, но тень нездешнего величия, исходившая от гостя, заставила его повернуть к кузнице.

Регин, сгорбленный над раскаленным докрасна железным прутом, лишь хмыкнул на доклад слуги.

— Опять бродяги с зазубренными секирами? Пусть идут к Фьяллару, тот любую железку ему наточит.

— Нет, хозяин… — Дренгр понизил голос до шепота. — Этот… он говорит, принес меч… нечеловеческой ковки. Глаза у него… как у берсерка в ярости.

Молот замер в занесенной руке Регина. Дым и жар кузницы вдруг показались нестерпимыми. В глазах старика, обычно мутных от копоти и лет, вспыхнул холодный, острый огонек интереса и… алчности.

— Приведи его. Немедля.

Когда медвежья тень заполнила проем двери, воздух в кузнице сгустился. Воин, не говоря ни слова, развернул сверток из грубой, промасленной кожи. И Регин увидел.

Обломки меча.

Не простого меча. Металл был темным, как ночь в Волчьем Ущелье, но в глубине его, словно звезды в зимнем небе, мерцали тончайшие серебристые прожилки. Линия излома была чистой, без зазубрин, словно клинок сдался лишь под божественной силой.

— Грам… — выдохнул Регин, и рука его, привычная к весу тяжелейших молотов, дрогнула. — Меч Вёльсунгов…

— Ты знаешь его историю? — спросил незнакомец, не сводя с кузнеца испытующего взгляда.

— Знаю! — голос Регина окреп, зазвучал с непривычной силой. — Один Всеотец вонзил его в древо Вёльсунгов! И лишь Сигмунд, сын конунга, чья кровь текла от самого Одина, сумел вырвать его из дуба! Где Сигмунд? Как сей клинок попал в руки твои, воин?

Тень скользнула по лицу незнакомца.

— Сигмунд пал. Сражен копьем в черную ночь, когда огни пожирали его замок. Меч сломался на вражеском оружии. Теперь… — он коснулся обломка почтительно, — мечу нужен новый хозяин. И рука, что сможет вернуть ему жизнь.

Регин осторожно, словно прикасаясь к святыне, взял обломок. Холодный металл пульсировал в его руке, словно живое сердце. Энергия, заключенная в нем, жгла пальцы.

— И ты хочешь… чтобы я… перековал клинок, выкованный самим Одином? — Голос кузнеца дрожал от смеси благоговения и безумной дерзости.

— Разве не об этом грезит каждый, кто называет себя Мастером Огня и Металла? — ответил воин. — Эта работа обессмертит имя твое. Регин, сын Хрейдмара, станет легендой.

Регин долго молчал, поворачивая обломок на свет, изучая структуру металла, недоступную простому глазу.

— Месяц… — наконец произнес он. — Может, и все три. Металл сей… он не земного происхождения. Кто знает, как поведет себя в кузнечном горне? Кто знает, выдержит ли он перековку? И чем ты заплатишь, воин? Золота у тебя, я чую, не больше, чем у бродяги.

— Золота нет, — согласился воин. — Но я — Бьярки Бёдвар, что служил Сигмунду. Я научу твоих слуг ратному делу. Научу их стоять насмерть. Чтобы защитили тебя… — он сделал паузу, и взгляд его стал тяжелым, как камень, — …когда придет твой брат.

Регин побледнел. Слово «брат» прозвучало как проклятие. Он медленно кивнул.

— Останься, Бьярки. Но клянись мне клятвой, скрепленной кровью и именем Одина: меч сей получит только законный наследник Сигмунда. Тот, в чьих жилах течет кровь Вёльсунгов.

(О, как хитер был старый кузнец! Он знал, что наследник уже под его кровом, но жаждал услышать клятву, что свяжет берсерка по рукам и ногам.)

Бьярки ударил себя кулаком в грудь.

— Клянусь кровью, пролитой за Сигмунда! Клянусь Одином, взирающим с Хлидскьяльва! Меч достанется лишь законному наследнику!

С тех пор утро в кузнице Регина начиналось не с гула мехов и звона молота, а с гомового голоса Бьярки.

— Ахалвин! Дренг! На ноги, черви соломенные! Марш-бросок! Полная выкладка!

Голос берсерка рубил предрассветную тишину, как топор сухую ветвь. Ахалвин, вылезая из жесткой постели, стискивал зубы.

— Ты нас учишь убегать от врагов или сражаться с ними, Бьярки? — спросил он однажды, вытирая пот после изнурительного бега с щитом за спиной.

Бьярки обернулся, и в его глазах, обычно суровых, мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Сейчас твой главный враг, юноша, — это твоя же плоть! Лень, что цепляется к костям! Страх, что леденит душу! Небрежность, что губит воина вернее меча! Вот их и будем гнать из тебя, пока не выбьем последней каплей пота! Пока твои мышцы не запомнят каждое движение, как сердце запоминает стук! Бегом!