Путь доблестного воина Ахалвина I. Кровь дракона.

Божественный свет и Родовое гнездо

В доме покойного Регина пахло дымом, сталью и неспетыми песнями. Бьярки и Фроди, принявшие человеческий облик, разбирали трофеи, добытые из логова Фафнира. Золото, высыпанное из кожаных мешков на грубый дубовый стол, лежало грудой, холодное и безжизненное, несмотря на свой блеск. У порога, свернувшись калачиком, похрапывал Тори Собачья Лапа, его песья сущность требовала отдыха после тревог.

— Вот и разбогатели мы, Фроди, — проворчал Бьярки, перебирая тяжелые, чеканные монеты. — Может, тебе жениться пора? Сделай счастливой какую-нибудь вдовушку.

Фроди, примерявший странный, иссиня-черный шлем, лишь фыркнул.
— Ты позабыл проклятие Андвари, Медвежонок? Напомнить? — он отложил шлем и стал загибать пальцы, повторяя, словно заученный урок: — Первый, кто возьмет сие золото — умрет от руки близкого. Каждый последующий обладатель будет жить в страхе вечном. Золото вернется к Андвари, когда все погибнут.

— Мы не первые, - разогнул первый палец Бьярки, в голосе его звучала непрочная уверенность. — Хрейдмара убил Фафнир. Страх смерти мы с тобой отдали Валькириям давно, - разогнулся второй палец, - А ежели твоя будущая жена станет опасаться — так это к лучшему. Бережливее будет. И третье – мы все погибнем так или иначе. Главное – встретить смерть достойно.

— Ты лучше взгляни на сей Шлем Ужаса, — перебил его Фроди, вновь водружая на голову диковинный убор. — Как сидит?

Бьярки оторвал взгляд от золота и ахнул. Там, где только что стоял его брат, была пустота.
— Фроди? Ты вообще пропал! Сними…

И тут же Фроди снова возник, держа в руках шлем, нахально ухмыляясь.
— Видал? А теперь посмотри, как я надену его задом наперед.

Он провернул шлем. И вдруг его лицо, обычно спокойное и грубоватое, исказилось. Черты не изменились, но от них повеяло таким древним, первобытным ужасом, что у Бьярки по спине побежали мурашки. Это была не маска, а сама сущность страха, явленная во плоти.
— О, боги! — выдохнул берсерк. — Ну и рожа у тебя, Фроди! Действительно Ужас. Сними, молю тебя!

Фроди, посмеиваясь, снял шлем, и его лицо вернулось в норму. Он взял с груды золота массивное кольцо с темным, мистическим камнем.
— И кольцо тут есть. Тоже проклятое, наверно.

— Надень, надень, — с мрачной иронией поддел его Бьярки. — Авось, сам Один тебя оженит.

— Пожалуй, воздержусь, — Фроди отложил кольцо, будто оно обожгло ему пальцы. — Пусть Ахалвин Кримхильде его преподнесет. Его дело молодое.

…

Ахалвин тем временем бродил в окрестных лесах, погруженный в тяжкие думы. Золота у него теперь было вдосталь, конунги обзавидуются. Происхождением, как выяснилось, он не уступал Гибихунгам, а то и превосходил, ведя род от самого Одина. Казалось бы, всё — можно слать гонцов к Данкрату, свататься к Кримхильде.

Но он уже видел надменные лица Гунтера и Гернота, их насмешливые взгляды, смерявшие его с головы до ног: «Ты в кузницу, что ли, нашу сестру звать будешь? Из золота Фафнира подвенечное платье ковать?» И главное — проклятие. Тяжелое, неотвратимое. Как может он обречь на эту участь ту, что была для него светом?

Ахалвин не заметил, как тропа привела его на поляну, где когда-то состоялась первая его встреча с братьями-оборотнями. Вот яма, куда провалился Бьярки-медведь. Вот валун, что он собирался на него обрушить. Вот колючий куст, за которым отсиживался перепуганный Гизельхер. А за тем кустом видимо, прятался Фроди… Он так и не признался, что за светящийся крест тогда являл над головой. Говорит, что не ведает ни каком кресте на своих рогах.

И вдруг… куст вспыхнул.

Не огнем пожарища, а чистым, золотистым, негаснущим пламенем. Огонь пылал, но не пожирал листву, не чернил ветви. Он жил в них, сиял, и в самых яростных его языках проступил вдруг Лик. Не человеческий и не божественный, но вмещающий в себя всё и вся. Голос зазвучал, не звуча, но возникая прямо в сознании Ахалвина.

— Я есмь Иисус Христос, — Бог, сошедший во плоти ради спасения рода человеческого и претерпевший вольные страдания и крестную смерть. Того, Кого ты, не ведая, почитаешь в глубине души. Подвиги твои и благородное сердце твое достигли Престола Моего, и возжелал Я спасти тебя. И вот, являюсь ныне, дабы уловить тебя в познание Истины и присоединить к сонму верных рабов Моих. Ибо не хощу Я, дабы человек, творящий правду, погиб в сетях вражиих. Ахалвин, подобает тебе на деле явить веру твою, твердую надежду и любовь ко Мне усердную. Сие же познается не среди богатства тленного и суеты мирской, но в нищете и скорбях многих. Предстоит тебе претерпеть много бед и искушений, дабы, яко золото в горниле, очиститься и явиться достойным Меня и восприять венец из длани Моей.

Ахалвин стоял, парализованный благоговейным ужасом. Голос умолк, но сияние и безмолвное присутствие продолжали исходить из куща.
— Что же мне делать? — прошептал он, делая шаг вперед.

— Не приближайся! — остановил его глас. — Сними обувь твою с ног твоих, ибо место, на коем стоишь ты, есть земля святая.
Юноша поспешно разулся, ощущая холод земли босыми подошвами.
— Иди и освободи народ твой, что томится в неволе со дня смерти отца твоего, Сигмунда. И веди его к вере истинной, дабы мог Я помогать ему и спасать от всех зол.

Сияние угасло столь же внезапно, как и возникло. Ахалвин еще долго стоял на коленях, пытаясь осмыслить явленное. Мир перевернулся. Путь меча и славы внезапно обрел новый, высший смысл.

…

Вернувшись в кузницу, он поведал друзьям о видении. Те поначалу насторожились, озабоченно ощупывая его лоб — не горяч ли? Но, вникнув, даже обрадовались. Военный поход — дело им знакомое и любезное сердцу. Гораздо проще сражаться с врагом видимым, чем размышлять о проклятиях и брачных узах.