Путь доблестного воина Ахалвина Iii. Рука судьбы.

Тень ворона

Воздух над Палатинским холмом, и впрямь, густел не от одной лишь летней пыли, что поднималась от мостовых и пустующих строек. Он был тяжел от страха – густого, тягучего, словно дым от жертвенного курения, что тщетно пытается умилостивить разгневанных богов. Страх этот витал в самых, казалось бы, неприступных местах: за толстыми стенами вилл патрициев, в прохладных атриумах, где фрески изображали былые победы легионов, и даже здесь, в курии Юлия, под сенью мраморных ликов великих цезарей прошлого.

Сенат, где ещё недавно звучали напыщенные речи о вечности и несокрушимости Империи, теперь напоминал растревоженный улей. Шепотки, перешептывания, украдкой брошенные взгляды – вот что заменило гордые декламации. Шептались о призрачных, но оттого не менее ужасных, гуннских конях, которых, клятвенно заверяли курьеры из Медиоланума, уже видели в предгорьях Альп, там, где тени клонят свои копья к закату.

Флавий Аэций, победитель Аттилы на Каталаунских полях, стоял, прислонившись к прохладной поверхности мраморной колонны. Его взгляд, привыкший вглядываться в даль степей, теперь с безмолвным презрением скользил по собравшимся. Он видел не мужей государства, а стаю перепуганных ворон, готовых взлететь при первом крике опасности. А потом его взгляд упал на императора.

Валентиниан III, повелитель Западной Римской Империи, сидел на резном курульном кресле, по-детски вертя в пальцах небольшой изящный кинжал. Золотая рукоять его ослепительно сверкала в луче света, пробивавшегося сквозь аперион. Подарок матери, Плацидии. Игрушка. Аэций поморщился. В такие времена правитель должен сжимать рукоять меча, а не безделушки.

— Они пройдут со стороны Аквилеи, — голос Аэция, привыкший командовать на поле брани, прозвучал в тишине курии подобно медному горну. — Это единственный широкий проход по равнине, где их конница сможет развернуться. Нам нужно готовиться. Немедленно.

Тишина стала еще более мрачной. Все ждали привычного, подобострастного кивка императора. Но Валентиниан, не отрывая взгляда от играющего в его пальцах света на лезвии, произнес тихо, но отчетливо:

— Они придут, потому что ты отпустил своего друга детства из Галлии со всем награбленным добром.

Слова повисли в воздухе, обретая вес и значимость. Аэций почувствовал, как кровь ударила ему в виски. Это было настолько неожиданно, что на мгновение он потерял дар речи. Двадцать лет! Двадцать долгих лет Валентиниан лишь поддакивал ему, утверждал его решения, кивал его предложениям, пряча страх и зависть за маской согласия. А теперь – этот внезапный, ядовитый укол, ерепенье щенка, вдруг осмелевшего и оскалившегося на старого волкодава.

— Валентиниан, — Аэций сделал шаг вперед, и несколько сенаторов невольно попятились. — Ты, видимо, не понял моих слов. Сейчас не имеет ни малейшего значения, как и почему ушел Аттила из Галлии. Пылающие города и стонущая земля – уже в прошлом. Сейчас нужно решать, что делать, дабы он не пришел сюда, в самое сердце Империи! Нужно строить оборону вдоль реки По. По южной стороне. Мы сможем задержать их на переправах, но не в чистом поле. Я двадцать лет прожил среди гуннов и знаю их тактику лучше, чем свои пять пальцев!

— Не нужно мне пересказывать историю своей жизни, — император наконец поднял глаза. В них горел странный, лихорадочный огонь давно копившейся ненависти. — Я знаю ее гораздо лучше, чем мне того хотелось бы. Ты еще вспомни, как двадцать лет назад эти самые гунны посадили тебя в кресло главнокомандующего. Вопреки воле моей матери, Плацидии. Я был слишком юн, чтобы противостоять. Теперь же ты, неблагодарный пес, укусил руку своих благодетелей на Каталаунских полях. Аттила придет за тобой, Флавий Аэций, не за Римом! Мы с ним… мы сможем договориться. Мы его не предавали.

Аэций смотрел на него, словно видя впервые. Где этот мальчишка набрался такой дерзости? Кто вложил в его уста эти слова? Придворные? Евнухи? Или тень Плацидии, даже из гроба продолжавшей плести свои интриги?

— Валентиниан, ты сейчас в своем уме? — голос Аэция стал тише, но оттого лишь опаснее. — Я спас Рим от неминуемого нашествия! Пройди гунны через всю Галлию и выйдя к морю, они вломились бы в Италию с запада! Дорога на Рим была бы открыта! И это – твоя благодарность?

— Не лги хотя бы самому себе, Флавий Аэций! — император вскочил с места, и его голос сорвался на визгливую ноту. — Аттиле нужен Маркиан! Это он, твой восточный коллега, разорвал вассальную клятву и перестал платить дань гуннам! Мы были для Аттилы все равно что перевалочный пункт! Они ушли бы и без твоего геройства! Прояви ты больше гостеприимства, жертв было бы меньше. Пограбили бы, не без этого. Воины должны получить свою добычу в походе. Так они и так пограбили. Почти все города Галлии лежат в руинах. Но ты… ты сорвал его поход! Ты осмелился поднять на него руку! Теперь он идет за тобой, гуннский прихвостень! И ты дрожишь! Ты хочешь, чтобы Рим встал на твою защиту, чтобы наши солдаты проливали кровь за то, чтобы ты избежал возмездия, пока ты прикрываешься красивыми фразами о величии Рима!

Валентиниан тяжело дышал, его щеки пылали. Он указал на Аэция дрожащим пальцем.

— Думал ли ты о Риме, когда двадцать лет назад привел сюда шестьдесят тысяч варваров, отправленных твоим закадычным дружком Аттилой, дабы поддержать тебя? Твое время ушло, Аэций. Здесь, в Риме, у тебя нет друзей. И никогда не было. Ты держался лишь страхом, который все мы испытывали перед твоим покровителем – Аттилой. Теперь любой, убив тебя, окажет ему величайшую услугу. И они ждут только сигнала. Моего сигнала.

Смертельная тишина воцарилась в сенате. Аэций стоял неподвижно, как скала. Он видел глаза сенаторов: в одних читался страх, в других – злорадство, в третьих – готовность в любой момент броситься на того, кто окажется слабее. Он был здесь один. Совершенно один.