Путь доблестного воина Ахалвина Iii. Рука судьбы.

Песок и Тень

Песок. Он был повсюду – мельчайший, желтовато-серый, неумолимый. Он проникал в шатер сквозь каждую щель в войлочных стенах, оседал на плечах бесстрастных стражников тонкой пылью, скрипел на зубах, набивался в складки одежды. Казалось, сам воздух здесь состоял из песка и страха. Вигилий, некогда скромный переводчик, а ныне – жалкий узник, сидел на корточках, привязанный сыромятным ремнем к центральному столбу шатра. Он уставился в землю перед своими босыми ногами, наблюдая, как бесчисленные песчинки, движимые сквозняком, слагаются в причудливые, постоянно меняющиеся узоры. Хотелось думать лишь о них, забыться, уйти от ужаса реальности в этот микроскопический, бездушный мир. Хотелось быстрее уйти отсюда куда угодно – в небытие, в ад, только бы не видеть этих ликов смерти вокруг, не слышать этого голоса, монотонно задающего один и тот же вопрос.

Ответ уже давно висел на его языке, тяжелый, как свинцовая печать, и рвался наружу. Его удерживала лишь одна-единственная, тончайшая нить – инстинкт жизни. Отпусти ее – и жизнь прервется, а вместе с нею умолкнут и эти проклятые вопросы, исчезнет этот душащий песок, рассеются, как дым, тени людей, державших его здесь три долгих дня. Но нет, жить… жить хотелось до последнего вздоха.

— Кому и зачем ты привез столько золота, Вигилий? — раздался у его уха спокойный, почти ласковый голос. — Отвечай. Я все равно знаю правду. У тебя пока есть шанс правдивым ответом и искренним раскаянием заслужить прощение.

Напротив, на простом деревянном табурете, сидел Иринг, доверенное лицо Аттилы, человек с лицом воина и глазами счетовода. Он снова, в который уже раз, с любопытством разглядывал вышитый золотом кошелек, перебирая пальцами тяжелые монеты.

— Я вез… вез подарок для кагана Аттилы. От василевса Маркиана, — прошептал Вигилий, и его собственный голос показался ему чужим и хриплым.

— Двести фунтов золота? — Иринг мягко рассмеялся, но в его смехе не было ни капли веселья. — Не смеши меня, друг мой. С чего это вдруг Маркиан передает такие царские дары через простого переводчика, даже не поставив в известность главу посольства? Ты, видимо, считаешь нас всех законченными глупцами?

— Мне неведомы намерения императора! — голос Вигилия сорвался на визгливую ноту. — Не того я полета птица! Мне курьер вручил кошелек и велел передать лично кагану. Я лишь исполнитель!

— И как же ты собирался это сделать? — Иринг наклонился к нему, и Вигилий почувствовал запах кожи и конского пота. — У тебя была назначена аудиенция у Аттилы? Ты, скажи мне, десять лет живешь в Этцельбурге. Ну-ка, припомни, как часто за это время ты, простой переводчик, удостаивался личной встречи с Повелителем Степи? Ни разу? Не могу поверить! А я-то думал, он с тобой по утрам кофе пьет и планы на день обсуждает. Нет? — Иринг снова рассмеялся. — Твои сказки никого не интересуют, Вигилий. Я даже не стану беспокоить распросами Маркиана о правдивости твоих слов. Негоже отвлекать столь занятого человека дурацкими вопросами. Так что скажи мне еще раз, и на сей раз подумай хорошенько: кому и зачем ты привез это золото? Ты не выйдешь отсюда живым, пока не дашь мне правдивого ответа. Это я тебе обещаю.

И Вигилий, сидя в этой душной, пропахшей потом и страхом юрте, приспособленной под застенок, с каждым часом понимал все яснее: его объяснение и впрямь звучало идиотски. Но почему его схватили именно сейчас? Почему Иринг был так уверен? Казалось, его подвел кто-то из своих, но кто? Эдекон? Невозможно…

— Я вижу, Вигилий, ты почти готов облегчить свою душу правдивым ответом, — Иринг снова заговорил, заканчивая очередной круг молчаливого психологического пытки. — Тебе мешает лишь малодушная нерешительность. Что ж, для нее у меня есть верное средство. Приведите Луция.

Услышав имя сына, Вигилий вздрогнул, как от удара бича.

— Нет! Только не Луция! — захлебнулся он.

— Теперь помолчи, — холодно оборвал его Иринг. — У тебя была возможность высказаться добровольно. И еще будет, я тебе обещаю.

Он кивнул стражнику. Тот вышел и через мгновение вернулся, введя за руку мальчика лет тринадцати. Луций, сын Вигилия, был смертельно напуган. Увидев отца, грязного, изможденного, привязанного к столбу, он вскрикнул и замер, не в силах сдержать дрожь.

— Луций, — ласково произнес Иринг, — ты узнаешь своего папу?

Мальчик молча кивнул, не сводя с отца широких, полных ужаса глаз.

— Скажи, как ты его любишь.

— Я… я очень люблю тебя, папа, — прошептал Луций.

Слезы, горькие и жгучие, подступили к горлу Вигилия. Он задыхался, мир поплыл перед глазами.

— Ты что-то хотел сказать своему папе, не так ли, мальчик? — продолжал свой страшный спектакль Иринг.

— Папа… — голос Луция дрогнул. — Папа, скажи им правду… Пожалуйста… Иначе… иначе он убьет меня.

Этот детский, полный отчаяния голос переломил последнее сопротивление Вигилия. Та самая тонкая нить, что удерживала роковое признание, лопнула. Лопнула и та, что связывала его с жизнью. Но теперь это уже не имело никакого значения. Единственное, что имело значение – жизнь сына.

— Уведите ребенка, — выдавил он, опуская голову. — Я все скажу.

Иринг удовлетворенно кивнул.

— Молодец, Вигилий. Я ни на секунду не сомневался, что ты примешь единственно верное решение. Уведите пацана, — приказал он стражникам. — Не беспокойся о нем, — добавил он, обращаясь к Вигилию. — Мы с тобой еще на его свадьбе погуляем. Принесите ему воды.

Когда холодная влага омыла пересохшее горло, Вигилию стало странно легко. Словно гора с плеч свалилась. Теперь не нужно было лгать, выкручиваться, бояться. Теперь оставалось лишь говорить.