Путь доблестного воина Ахалвина Iii. Рука судьбы.

Крест и Венец Степи

В тот ранний час, когда утренний туман, подобный влажной пелене скорби, окутал руины итальянских полей, посольство выехало из Рима на север. Понтифик Лев I, облачённый в простую, лишённую золотых орнаментов пурпурную мантию, восседал в открытой колеснице, над которой возвышался высокий серебряный крест. В его изгибах отражались первые, ещё робкие лучи восходящего солнца, словно сама надежда цеплялась за символ веры. За ним, словно тени былого имперского величия, следовали консул Геннадий Авиен в потрёпанной дорожной тоге и префект Меммий Эмилий Тригетий, нервно теребивший край свитка с печатью сената. Впереди развевался белый флаг — символ мира, а над головами плыл невиданный дотоле в степях штандарт: крест, окружённый лавровым венком. Горстка всадников-преторианцев, вооружённых лишь короткими мечами, замыкала шествие; их щиты были нарочито опущены, дабы не вызвать ни малейшего недоверия.

Аврелиева дорога, некогда уставленная цветущими виллами и величественными храмами, лежала среди пепелищ. Фуражиры Онегеза добрались и сюда. На полях, где ещё весной колыхалась тучная пшеница, теперь торчали обугленные остовы сараев. Крестьяне, прячась в придорожных кустах, при виде креста шептали молитвы, а бледные от голода дети выбегали на дорогу, протягивая руки к хлебу, который посольство раздавало щедро, несмотря на скудные собственные запасы. Геннадий Авиен, глядя на разорённые деревни, бормотал себе под нос:

- Это не война — это кара Господня. Но заслужили ли мы ее?

Тригетий молчал, не сводя глаз с севера, где, ему чудилось, уже виднелись зарева костров гуннов. И это при том, что главные силы Аттилы всё ещё стояли у По.

На третий день пути, когда посольство приближалось к Пизе, а солнце клонилось к закату, на горизонте появились всадники — не римляне и не галлы, а те, чьи низкорослые кони и составные луки наводили ужас на всю Европу: воины Онегеза. Их шлемы, украшенные волчьими клыками, блестели в косых лучах, а сами они, словно порождения теней, мчались бесшумно и стремительно. Сердца римлян сжались от страха, но Лев, спокойно подняв крест, приказал остановиться. Белый флаг взметнулся выше. К ним подскакал молодой гуннский воин с обветренным, не знающим жалости лицом. Геннадий Авиен, сделав шаг вперёд, произнёс на латыни:

- Мы — послы мира. Ведите нас к вашему предводителю, Онегезу.

Гунн молча кивнул, его взгляд скользнул по серебряному кресту, и в глазах на мгновение мелькнуло нечто, похожее на суеверное почтение. Через сутки колонна, окружённая конным дозором, въехала в лагерь Онегеза. Это был не хаотичный стан кочевников, а строгий военный город из войлочных юрт, где каждый костёр, каждый шатёр стояли в идеальном порядке. Сам Онегез, высокий и суровый, с лицом, будто высеченным из гранита, вышел навстречу. Его плащ из лисьих шкур шуршал при движении. Увидев Льва, он не склонил головы, но коснулся пальцем креста, словно проверяя, настоящий ли он. Выслушав Тригетия, он отдал лаконичные приказания:

- Накормить. Определить на ночлег. Немедленно гонца к кагану. Доложить.

На рассвете к посольству присоединился эскорт Онегеза — два десятка всадников с короткими копьями. Один из них, старый воин с седой в бороде, наклонился к Тригетию и прошептал на ломаной латыни:

- Аттила уважает тех, кто не боится смотреть в глаза Великой Тьме.

Дорога стала ещё мрачнее: леса, некогда полные птичьего пения, теперь хранили гробовое молчание, а в чаще виднелись обглоданные волками кости. Авиен, сжимая в руке медальон с изображением Юпитера, шептал:

- Мы идём к богу грома и железа, но наш щит — милосердие.

Спустя несколько дней ужасающего пути, у разрушенной Пармы, чьи городские ворота зияли, как челюсти чудовища, их нагнал гонец Аттилы на вороном коне.

- Лагерь кагана у реки Минчио! — крикнул он, указывая на восток. — К Мантуанскому мосту!

И вот, в тот самый час, когда заходящее солнце залило округу багровым светом, посольство увидело другое, неожиданное зрелище: Флавия Аэция во главе отряда римских всадников. Его доспехи были покрыты пылью, лицо — измождено, а глаза, полные изумления, смотрели то на крест понтифика, то на бесстрастные лица гуннского эскорта.

- Вы сумасшедшие, — выдохнул Аэций, опуская меч. — Или святые. Но если вы доберётесь до него… — Он не договорил, лишь крепко, по-солдатски, обнял Авиена, а затем, повернувшись к своим людям, скомандовал: - Опустить оружие! Пусть видят: Рим идёт с миром.

Лев поднял руку, останавливая римских стражников.

— Наш путь — не через меч, а через веру, — произнёс он, и ветер унёс его слова к реке, за которой раскинулось море кочевых юрт — стан Аттилы, готовый взорваться рёвом ярости или, быть может, обернуться молчаливым спасением.

На закате, когда воды Минчио окрасились в золото, перед лагерем гуннов появилась невиданная процессия. Три фигуры в пурпуре, несущие высокий крест и папский штандарт с орлом, прошли сквозь строй воинов, чьи лица выражали смесь любопытства и недоверия. Понтифик, седовласый старец, шествовал впереди с достоинством, несущим бремя Рима и веры.

Войлочный шатёр Аттилы, обтянутый звериными шкурами, встретил их запахом жареного мяса и дымом полыни. Внутри, на груде расшитых золотом подушек, восседал сам Повелитель Степи. Его глаза, горящие, как угли, впились в Льва, но тот, осенив пространство крестом, произнёс твёрдо:

- Мир ищущему мира, но гнев Господень — жаждущему крови.

Аттила, откинувшись на медвежью шкуру, указал на места.

- Ты пришёл без меча, римлянин, — сказал он низким голосом, — но с символом, что, говорят, сильнее меча.