Путь доблестного воина Ахалвина Iii. Рука судьбы.

Велеградские призраки

Солнце, холодное и ясное, как отполированная сталь, скатилось к зубчатому гребню крепостных стен Велеграда, окрасив снежные просторы в багряные и лиловые тона. Воздух был морозен и зыбок, и каждый звук — скрип полозьев, ржание коня, окрик погонщика — отдавался в нем с хрустальной отчетливостью. Узкая тень от высокой деревянной башни над главными воротами легла на дорогу, подобно черному клинку, рассекая пополам немногочисленную группу всадников, что остановилась перед запертой решеткой.

Кортеж был невелик и нарочито скромен, дабы не привлекать лишнего внимания, но глаз знатока сразу бы отметил и добротность коней, хоть и без богатой сбруи, и стальные кольчуги стражников, скрытые под потершимися дорожными плащами, и ту особую выправку, что выдает воинов, привыкших к долгим и опасным переходам. Во главе отряда, на вороном жеребце, сидел суровый мужчина с лицом, прожженным ветрами и битвами; его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по частоколу, по фигурам стражников на галерее, выискивая возможную угрозу.

— Эй, на воротах! — крикнул он, и голос его, глуховатый и властный, разнесся по предмостью. — Открывайте для знатной путницы!

Один из стражников, щекастый парень в меховой шапке, с алебардой, воткнутой в снег, лениво подошел к решетке.

— Князь в отъезде, чужих не велено пускать, — отозвался он, окидывая чужаков недоверчивым взглядом. — Назовите имя и дело ваше.

— Дело — к князю Перуну, — не моргнув глазом, ответил начальник эскорта. — А пред ним предстанет супруга кагана, повелителя полуденной и полуночной степи, Аттилы. Так отворяй же ворота, пока язык твой не прилип к гортани от подобного нерадения!

Слова эти подействовали на молодого воина словно удар бича. Он выпрямился, глаза его округлились от изумления и внезапного страха. Весть о том, что супруга самого Грозы Мира, чье имя одно способно было повергнуть в трепет целые народы, стоит у их скромных ворот, казалась столь же невероятной, как явление древнего бога из лесной чащи.

— П-пропустить! — закричал он, обращаясь к товарищам, и сам вытянулся в струнку, забыв и об алебарде, и о прежней лени. Когда тяжелая решетка с скрежетом поползла вверх, он шепотом, полным благоговейного ужаса, бросил ближайшему стражнику: — Слышал? Супруга Аттилы… Садись на коня, провожай их к хоромам княжеским, да смотри, не опозорь нас!

— А куда провожать-то? — растерянно пробормотал тот. — Князь-то наш, слыхал я, ушел еще с тем же каганом на Балканы, да там и остался. Году скоро будет.

— Веди к тем, кто на хозяйстве остался, к ярлам Бьярки или Фроди! — прошипел первый, уже теряя терпение. — Пусть уж они с высокими гостями разбираются. И подальше от ворот, с глаз долой!

Тем временем в горнице княжеских хором, что славились своим простором и добротностью, двое мужчин склонились над грубо сработанным, но прочным дубовым столом, заваленным свитками и восковыми дощечками. Воздух был густ от запаха дыма, воска и медвежьих шкур, разостланных на полу. Пламя в очаге плясало, отбрасывая гигантские, колеблющиеся тени на бревенчатые стены.

Один из мужчин, Бьярки, был исполином, чьи плечи, казалось, могли бы подпереть небесный свод. Его рыжая борода, густая и свалявшаяся, напоминала львиную гриву, а руки, лежавшие на столе, были размером с лопату. Рядом с ним Фроди, хоть и уступал брату в мощи, выглядел не менее грозно; в его глазах, узких и пронзительных, светился ум, отточенный не только в бою, но и в хитросплетениях управления.

— Запасы зерна в амбарах на западе вызывают у меня тревогу, — говорил Фроди, водя пальцем по начертанной на пергаменте карте. — Зима сурова, а весенняя распутица может надолго отрезать те селенья. Нужно отправить обоз, не дожидаясь, пока начнется голод.

— Перун велел беречь людей, как зеницу ока, — проворчал Бьярки, хмуря свои густые брови. — Сделаем, как говоришь. Только выбери надежных возчиков да приставь к ним стражу. Волки в тех лесах не только четвероногие водятся.

Их совещание прервал стук в дверь. На пороге возник стражник, тот самый, что был послан проводить знатных гостей. Он щелкнул каблуками и, запинаясь, доложил:

— Господа мои… Ярлы… К вам знатная путница. Супруга кагана Аттилы прибыла с визитом ко двору князя Велеграда.

В горнице воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в очаге. Бьярки и Фроди переглянулись. В их взгляде не было страха, но читалось крайнее изумление, смешанное с настороженностью. Казалось, они были готовы к любой вести — к набегу неприятеля, к вести от Перуна, к мятежу в уделе, — но явление супруги кагана казалось самым невероятным, что могло сейчас произойти.

— Проси, — коротко бросил Фроди, отодвигая от себя свиток.

И они ошиблись. То, что последовало, удивило их куда больше первой вести. В горницу вошла женщина. Дорожный плащ с капюшоном скрывал ее одежды, но не мог скрыть царственной осанки. Сбросив капюшон, она открыла лицо, и оба брата замерли, будто увидели призрак. Перед ними стояла Кримхильда. Та самая, кого они считали «черной вдовой» своего племянника Сигурда, чье имя было навсегда связано в их сердцах с предательством и убийством.

— Бьярки?! Фроди?! — воскликнула она, и в ее голосе прозвучало неподдельное, оглушительное изумление. — Вы здесь… какими судьбами?

Исполин Бьярки, обычно не знавший страха ни перед человеком, ни перед зверем, на мгновение опешил и растерялся. Он пробормотал что-то невнятное, похожее на приветствие, дав время более сообразительному Фроди найти нужные слова.

— Мы очень рады видеть тебя, Кримхильда, — промолвил Бьярки, и слова эти прозвучали глухо, будто вырванные силой.