Путь доблестного воина Ахалвина Iii. Рука судьбы.

Лед и Пламя Этцельбурга

Зима 453 года от Рождества Христова вступила в свою полную власть, заковав Дунай в броню из голубоватого льда и укутав равнины вокруг Этцельбурга в саван из нетронутого снега. Воздух, холодный и звенящий, словно клинок, обжигал легкие, а солнце, низко висящее над горизонтом, светило ярко, но не грело, лишь подчеркивая ослепительную и безжалостную красоту этой земли. Снежный вихрь, завывавший накануне в ущельях, утих, уступив место мертвенной тишине, нарушаемой лишь скрипом полозьев да редкими окриками стражников на стенах.

Именно в это утро Геронт, регент Бургундии, въехал в ворота гуннской столицы. Его небольшой отряд, состоящий из пяти закаленных в боях воинов, выглядел затерянным и ничтожным на фоне грандиозных укреплений Этцельбурга. Город, бывший некогда скромным поселением, ныне поражал воображение: золотые шатры знати теснились рядом с добротными деревянными теремами, а над всем этим возвышались каменные башни, с которых безразличные и зоркие глаза стражников обозревали окрестности. Теперь, в январские морозы, он напоминал спящего исполина, чья мощь была скрыта под снежным покровом, но оттого не менее грозна.

Рядом с Геронтом, на санях, укрытый толстыми шерстяными одеялами, сидел мальчик лет пяти с русыми локонами, выбивавшимися из-под меховой шапки, – Айдувульф, юный конунг, сын покойного Гунтера. Его глаза, цвета зимнего неба, с любопытством и тревогой скользили по гигантским воротам и частоколу с намертво вмерзшими в лед черепами врагов. Геронт, крепко сжимая поводья своего коня, от которого клубился белый пар, с болью в сердце вспомнил другого мальчика – своего сына, Гизомара, отданного сюда же, в Этцельбург, пять лет назад заложником верности. Тогда, на берегу Рейна, он дал себе слово вернуть ребенка, но теперь, глядя на ледяное могущество Аттилы, понимал: обещания, данные самому себе, развеиваются как дым.

Дворец Кримхильды, возвышавшийся в центре города, был сложен из темного дерева, резные оконца и высокая кровля выдавали в нем смешение северной и гуннской архитектуры. Над главной башней полоскался на пронизывающем ветру черный стяг с золотым орлом – символом непобедимого кагана.

Внутри, в просторной горнице, воздух был густ и пряно-сладок от дыма смолистых поленьев и аромата жареного мяса. Стены украшали гобелены, изображавшие триумфы Аттилы: падение Аквилеи, бегство римских легионов. В центре зала, на резном кресле, похожем на миниатюрный трон, восседала Кримхильда. Платье ее из константинопольского шелка, цвета спелой вишни, облегало стан, а на голове красовалась диадема с рубинами, что алели, как капли крови на снегу. Лицо ее было спокойно и прекрасно, словно изваяние из слоновой кости, но в глубине темных очей тлел неугасимый огонь – отблеск былых страстей и невысказанных обид.

— Брат Геронт, — произнесла она, не поднимаясь с места. Голос ее звучал ровно и холодно, без тени родственной теплоты. — Ты принес в мой дом эхо севера и память о Вормсе. Пять зим сменили друг друга с тех пор, как мы виделись у погребального костра Гунтера. А теперь… — ее взгляд скользнул по Айдувульфу, который робко жался к ноге Геронта, — ты привел его сына.

Геронт, соблюдая ритуал, преклонил колено и склонил голову.

— Поднимись, регент, — сказала Кримхильда, и в уголках ее губ дрогнула чуть заметная усмешка. — Ты не в зале конунгов, где эхо повторяет твои клятвы Одину. Здесь, под кровом Аттилы, говорят как равные с равными. Если, конечно, ты и впрямь пришел как равный.

Он поднялся, чувствуя, как ледяная дрожь пробегает по спине. Она изменилась до неузнаваемости. Та Кримхильда, что когда-то плакала над колыбелькой Сванхильд, что нежно опекала младшего Гизельхера, исчезла. Перед ним была властительница, чье слово могло вознести или низвергнуть.

— Я приехал не только представить тебе наследника брата, — начал он, стараясь, чтобы голос не выдавал внутренней тревоги. — Но и с прошением от имени всего бургундского народа. Грядущий поход на Константинополь…

— Константинополь? — она медленно поднялась, и ее тень, удлинившись, легла на гобелен, где был выткан лик Сигурда на охотничьей тропе. Сердце Геронта сжалось от этого зловещего совпадения. — Аттила уже решил: с первыми ручьями он двинет орду на Восток. Но не для этого ты проделал путь сквозь снега, Геронт. Ты пришел к сыну.

Последние слова она произнесла с особой ударностью. Геронт почувствовал, как кровь отливает от его лица. Она знала. Всегда знала.

— Курсан… Гизомар… — с трудом выговорил он. — Он здесь уже пятый год. Дай мне взглянуть на него. Хотя бы однажды.

Кримхильда подошла к заледеневшему окну, за которым безмолвно падал снег. Ее пальцы бессознательно коснулись рукояти кинжала у пояса – изящной змеи из бледного золота, подарка Аттилы.

— Курсан – твоя кровь. Но он больше не Гизомар. Аттила дал ему новое имя, и теперь он – его плоть и дух. Хочешь увидеть его? Тогда скажи мне правду. Не ради мальчика. Ради себя.

Геронт сжал кулаки. В ее словах была горькая правда. Его помыслы были не о сыне, а о власти, о союзе, о будущем Бургундии.

— Умоляю тебя, сестра, — прошептал он, отбросив гордость. — Дай мне увидеть его. Я не стану забирать. Не сейчас. Но пусть он знает, что отец его жив и помнит о нем.

Кримхильда долго молчала. Айдувульф, набравшись смелости, подошел и дотронулся до ее платья. Она вздрогнула, затем медленно наклонилась и провела рукой по его мягким волосам. В этом жесте мелькнула тень той, прежней Кримхильды.

— Завтра на закате, — сказала она тихо, выпрямляясь. — Приди в оружейную палату. Курсан упражняется там с мечом. Но помни: если Аттила проведает об этой встрече, я не смогу тебя защитить. И не стану.

Аттила устроил пир на Гостевом Холме по случаю приезда шурина и в ознаменование победы над Римом. Деревянная усадьба, стоявшая на откосе над замерзшим Дунаем, гудела от голосов. Воздух внутри был спертым и горячим от дыхания десятков мужчин, от пламени очага и смолистых факелов. Столы ломились под тяжестью жареных туш, кувшинов с вином и медом.