Путь доблестного воина Ахалвина Iii. Рука судьбы.

Пир Стен и Шепот Рек

Весть пришла не с громом небесным и не с огненной колесницей валькирий, а на крыльях зимнего ветра, косого и пронизывающего, что гнал перед собой снежные шипы. Она просочилась сквозь горные проходы, прошелестела сухой поземкой, долетела до лагеря на Дунае, где славянские дружины точили мечи в ожидании великого похода. Весть, от которой на миг замерло сердце мира: Аттила, бич Божий, повелитель степей и ужас Рима, мертв.

Смерть его не была подобна падению дуба, сокрушенного молнией. Нет, она была подобна внезапному исчезновению солнца с небосвода в ясный день. Тот, чье имя заставляло трепетать весь мир, чья тень простиралась от алтайских снегов до туманных берегов Рейна, чьи походы стали синонимом Апокалипсиса для целых народов, был повержен не мечом врага, не коварством вассала, а неведомой причиной. Он ушел, не завершив величайшую из своих угроз – поход на Новый Рим, на Константинополь, чьи стены обещал обратить в пыль и устроить на развалинах пир во славу своего триумфа. Теперь эти планы упокоились вместе с ним, а созданная Империя замерла на краю пропасти, вслушиваясь в зловещую тишину, что воцарилась после его последнего вздоха.

Слухи, как стаи голодных воронов, кружили над городом. Одни шептали, что византийский император Маркиан, дабы избежать войны, подослал искусного убийцу с крошечной иглой, смоченной в яде гадюки. Другие, кивая на молодую жену кагана, Ильдико, чьи слезы на похоронах были столь обильны, нашептывали о чаше с вином, поданной дрожащей рукой. Третьи вспоминали, как Аттила, вернувшись с последней охоты, жаловался на нестерпимую боль в голове, будто молот Тора бил его по темени. А четвертые, суеверные и боящиеся сглаза, с опаской передавали историю о старухе с растрепанными, как гнездо, волосами, что выскочила перед его конем и прокричала на непонятном наречии: «Аттила в прошлом!». Власти, словно каменные идолы, твердили одну и ту же фразу: «Причина смерти устанавливается. Ведется следствие». Но войску, этому многоголовому зверю, скованному железной волей одного человека, были не нужны расследования. Ему нужно было прощание с полубогом, чье могущество определяло их судьбы.

Место для прощания было выбрано у подножия Карпат, в широкой долине, открытой всем ветрам. Здесь, среди ковыля, уже побуревшего с осени, вознесся шатер из черного бархата, затканный золотыми нитями в виде лучей солнца – символа безраздельной власти усопшего. Под его тяжелыми, не колышущимися на ветру складками покоился закрытый гроб, отлитый из чистого золота. Его полированные бока отражали трепещущее пламя сотен факелов, и казалось, будто сама смерть пылает ослепительным, холодным огнем.

Вокруг шатра, как живое кольцо, двигался нескончаемый хоровод всадников. Триста лучших воинов империи, отборная гвардия, чьи кони, вышколенные с жеребячьего возраста, ступали в идеальном, гипнотическом ритме, словно слыша затухающий стук сердца своего повелителя. Воины, не проронив ни звука, острыми ножами наносили себе глубокие раны на лицах. Кровь струилась по щекам, смешиваясь с беззвучными слезами и каплями пота, падая на потную шею коней и на степную траву у копыт. Это был не плач, а ритуал – жертвоприношение плоти и духа. Они кружили, пока ноги не онемели от усталости, пока кони не покрылись белой пеной, пока длинная зимняя ночь не стала их единственной спутницей в этом танце скорби.

С рассветом началась «страва». Славянский обычай поминального пира, принятый гуннами как высшая дань уважения к смерти, преобразил долину в хаотическое смешение звуков, запахов и движений. Длинные столы, накрытые шкурами поверженных львов и медведей, ломились под тяжестью жареного мяса: целые туши быков, оленей, зубров. Бочки с медовухой и с вином, захваченным на итальянских виллах, опрокидывались и ставились вновь. Мужчины и женщины плясали, сливая воедино горе и отчаянную радость бытия: кто-то бил в барабаны, выбивая древний, пещерный ритм; кто-то выл, подражая волкам; кто-то хохотал, глотая слезы и хмельной напиток. Дети в лоскутных одеждах сновали у ног взрослых, подбирая оброненные куски мяса, а старики, сидя на земле, бормотали молитвы на наречиях, забытых их собственными внуками. Это не было весельем. Это был магический акт – утверждение жизни перед лицом небытия. Усопший вождь должен был видеть, что огонь, зажженный им в сердце народа, не угас. Но за каждым диким криком, за каждым опьяневшим танцем скрывался животный ужас – что будет, когда погребальные костры догорят? Кто станет новым солнцем?

К вечеру, когда пиршественное безумие пошло на убыль, началась подготовка к последнему пути. Золотой гроб, сияющий, но слишком мягкий для вечности, поместили в саркофаг из черненого серебра, а тот – в надежный ковчег из славянской стали, выкованный лучшими кузнецами Перуна. В железный гроб, чьи стенки толщиной в ладонь должны были защитить от грабителей и тлена, уложили не только тело Аттилы, но и его личные вещи: меч, выкованный в германских землях, щит, обитый римскими орлами, посох, усыпанный жемчугом из крымских вод. Сюда же опустили сокровища, которые он никогда не носил при жизни – тяжелую корону в виде дубовых листьев, браслеты с кровавыми рубинами Индии, – дабы в загробном мире он не был беднее, чем в мире живых. Жрецы в черных одеждах, их лица скрыты капюшонами, читали заклинания, посыпая крышку гроба пеплом священных трав и крошечными амулетами из кости и камня. Один из них, самый старший, вскричал, вонзая ритуальный нож в землю: «Пусть боги бескрайних степей примут тебя как брата! Пусть твое имя звучит в веках, доколе травы шумят и ветры дуют!» Но даже его голос, привыкший к заклинаниям, дрожал – ибо все чувствовали: Аттила унес с собой не только свою мощь, но и саму душу, скреплявшую эту империю.

Когда ночь окончательно вступила в свои права, а луна, словно поверженный щит, скрылась за свинцовыми тучами, остались только самые преданные из преданных. Они отнесли тяжеленный гроб к глубокой яме, вырытой в самом сердце долины. Сто человек в белых погребальных одеждах опустили его в сырую землю, а сверху водрузили каменную плиту с высеченным солнцем – печатью его власти. Никто не плакал. Стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием и скрипом кожаных ремней. Вдруг один из воинов, седой ветеран с лицом, изборожденным шрамами, шагнул вперед и швырнул в яму свой боевой меч.