Путь к закрытым городам

Громкие люди

Как и в прошлый раз, мы снова опоздали со столетней революцией. Дальнейшие события разворачивались без моего непосредственного участия. Странное дело, не я должен был остаться последним. Меня знобит от одной мысли, что это я буду пересказывать чужую историю и внесу в нее совершенно другую правду.

Так, если скажу, что эта история началась в кабаке, то буду прав лишь наполовину. Для Дикого в действительности все произошедшее связано с баром. В городе дули ветра, снег на дорогах растаял, но до настоящей весны было еще далеко. В съемной квартире жил тогда человек без имени. Говорили разное, многое из которого в итоге оказывалось неправдой. Никто не знал, кто он и откуда, и я мог только догадываться, что с ним произошло потом.

Почему же меня, несмотря ни на что, так тянет к этому человеку, что я никак не могу его отпустить? Прошло почти сорок лет с того дня, как Дикой исчез, и я так понял, что никогда по-настоящему не был ему нужен и другому он обязан всем.
 

- Артур
 

***

Ботелый парень у окна вскакивает на столик. Его голос слышит каждый в этом чертовом баре. Своими грязными ботинками он оставляет следы на желтой скатерти, роняет на пол все тарелки и стаканы, расплескивает пиво. На кричащем серая куртка, которую давно пора снести на помойку, растянутые на коленях джинсы и изодранные в ничто ботинки. Он скалится. Кажется, сейчас бросится в толпу, перегрызет какому-нибудь бедолаге горло.

Малый немного не в себе с тех пор, как прошлым летом умер его отец. Парень брызжет слюной, кричит почем зря, буйствует, а если напьется — обязательно устроит драку. Что насчет Малого, то теперь он день и ночь воет, какой он несчастный. Какой одинокий, бедный, голодный. Полная лажа. Он толстый, как три свиньи, пьет здесь каждый день и угощает своих, смеется под угаром. И его точно нельзя назвать одиноким.

— Наши достижения — херня! Пересчитать по пальцам можно! Зато наши грехи — океан! Мы утопаем в них — и этим все сказано. Наша жизнь — океан дерьма. — Малый размахивает руками. — Дело в том, что в нас нет толку! Во всем есть, а в нас нет! Человек рожден для одних страданий. Это бессмысленно! Зачем Господу Богу создавать бессмысленные вещи? Тогда мы лишь ошибка.
— И что, давиться теперь с этого? — выкрикивают лениво из толпы.

Парни устали — им хочется посидеть в тишине, но с Малым это невозможно. Он говорит и говорит, и привлекает к себе слишком много внимания.

Малый продолжает орать, пока из-за стола в углу не поднимается высокий мужчина с белым ирокезом. Вид у него потрепанный, будто его за шкирку по всему бару протащили, но шагает он бодро. На лице неуместная улыбка. Парень подходит к Малому, хватает того за рукав, с силой он тянет Малого вниз. Тот валится словно куль на пол вместе с тем, что еще осталось на столе, что не успел уронить Малой. Вокруг мужиков поднимается гвалт: кто-то кричит, многие повскакали с мест. Малый кое-как встает, хватается за край стола и, наверно, только благодаря этому не падает. Весь его рот и грудь испачканы слюной, а из расцарапанного лба сочится кровь, марает потную рожу. При виде последней меня всего выворачивает, и хочется самолично закончить этот спектакль… Малый сжимает в ярости кулаки, косит злобно по сторонам. Глаза у мужика красные, лицо опухшее, а черные грязные волосы, черные змеи африки мамбы, готовы уже пустить яд в тело жертвы.

Но они этого не сделают. Малый, он хоть и сумасшедший, но отнюдь не дурак. Никто не будет драться с Диким, никогда — и это уже закон своего рода. Он напоминает огромную акулу, от которой все шарахаются. Та спокойно плывет себе и даже не помышляет никого трогать, но все очень боятся — ну, правда, вдруг? Зубы сантиметров десять, если не больше, а глаза горят. Не от ярости, а от внутреннего огня, который никогда не потухнет. Никогда! И ты глядишь на эти плавники и хвост, на эти глаза и зубы, и от всего этого берет дрожь, посему я счастлив, что мы с Диким по одну сторону баррикад.

— Ты несешь какую-то чушь, — начинает Дикой. — Все бессмысленно. Оттого, что ты перед всеми здесь пальцы гнешь, хрена с два что изменится.

На какую-то долю секунды я закрываю глаза. Голова гудит, и хочется ее просто вырвать вместе с позвонком, чтобы не мучиться. Давно ли у меня эта ужасная мигрень? Да, думаю, очень, сколько себя вообще помню.

Я поднимаюсь со своего места. Все мгновенно смолкают как по команде, и даже Дикой, стоявший спиной, поворачивается и замирает, уперев руки в бока. Он хищно улыбается, глядя в мою сторону, и я отвожу глаза. В голове проносится картинка, выхваченная детским разумом из старой комедии про собак. Вдохновленный этим воспоминанием, выдвигаю на середину стул и взбираюсь на него, складываю руки крест-накрест на груди и сердито оглядываю с высоты толпу.

Все это одни шуты и бездельники. Пьют и дымят, думая, что так должен вести себя настоящий боец черной блокады. Они наивны, всерьез мечтают стать анархистами из рок-баллад, воинами из сказок, но черт бы для этого что сделал. Половина из них закончила только среднюю школу, у большинства нет денег, но они их находят, чтобы платить мне. Регулярно! И я связан с этой псевдобандой контрактом, путы которого крепко связали и Дикого тоже.

Будь это речь к Богу, я попросил бы свободы…

— Если кто-то захочет высказаться, пусть подумает трижды, прежде чем открывать свою хлеборезку.
 

***

Из бара я выхожу поздно, часу во втором, и, чуть оказываюсь снаружи, понимаю, насколько плачевно в действительности мое состояние. Голова гудит, и горло ссохлось настолько, что язык не шевелится. Ночной воздух нисколько не помогает, напротив, набрасывается со спины диким зверем. Когда-нибудь я не переживу его атаки, и тогда все, прощай мил свет, привет могила. Неприятно умирать молодым, как ни крути. На лестнице у входа в бар сидит Дикой, мучает изжившую свое зажигалку. Он, уставший и измотанный, о чем-то разговаривает с Малым и курит. Оба выглядят подавленными и со стороны представляются двумя хорошими приятелями, что никак невозможно в действительности. Я сажусь с другой стороны от Дикого, чтобы не встречаться взглядом с Малым, но тот в секунду ретируется, и мы с Диким остаемся наедине.

— О чем ты с ним разговаривал?
— Мелочи обсуждали.

Дикой достает из кармана пачку Винстона и протягивает ее мне.

— Я не курю, забыл?

Он не отвечает. Дикой не убирает сигарету, он докуривает свою и начинает новую. В поведении акулы нет ничего необычного, что могло бы навести на какие-то мысли, но движения его рук выходили дерганные. Видать, его что-то волнует — я молчу.

Никого нет на улице, только месяц. Он еле выглядывает из-за туч, точно боится кого. Не Дикого ли? Все эти дома вокруг, все эти припаркованные у обочин машины не сдерживают тоску Дикого. Он заражает ею все, что видит.

Я поворачиваюсь к акуле. Тот смотрит на меня и улыбается, словно хочет съесть.

— Знаешь… — тихо говорит он, боясь спугнуть кого ненароком. — Мне надоело. Все это дерьмо придется расхлебывать.
— Так вот о чем ты, — улыбаюсь месяцу я. — Понимаешь, мы сейчас бессильны. Что бы я и ты ни сделали — мы придем к тому же. Надо ждать, и, может, что-то да изменится.
— Ты это каждый раз повторяешь. Не надоело?

Дикой не просто тоскует. Он близок к той черте, когда человек ни с того ни с сего пропадает. Мне правда жаль его, но я бессилен и оттого стою в стороне, ведь если Дикому суждено исчезнуть — он исчезнет, хочу я этого или нет.

— А ведь не надоело, — усмехается он и смотрит тоже на месяц, я оборачиваюсь к нему. — Ты всегда любил повторять, что нужно терпеть. Кто тебя этому научил вообще? Твой старик?
— Кто ж знает, — отвечаю я.

Мы молчим, потому что Дикой молчит. Возможно, он обдумывает свои следующие слова, но, скорее всего, устал говорить. В молчании он рассказывает гораздо больше, чем когда произносит то же словами. Его лицо освещает луна, но как будто проходит сквозь, точно передо мной уже не живой человек — призрак былого.

— Ты ничего не хочешь добавить? — наконец, спрашивает он.

Я вздрагиваю, нехотя отпускаю образ, навеянный месяцем, пытаюсь сконцентрироваться на сути вопроса. Дикой пристально смотрит на меня и вроде как злится. Он сказал все это с явным укором, но такое в принципе невозможно. Мы дружим с самого института, и я не верю, что Дикой способен вообще быть на кого-то обижен.

— Нет. Я уже все сказал.
— Так, значит…

Дикой встает. Его плащ в грязи, и я предлагаю ему помочь, на что тот непривычно огрызается.

— Сам справлюсь.

Дикой скалится. Он смотрит на меня, и я чувствую, как его клыки замирают в сантиметрах от моей шеи. Акула замечает мое удивление, коротко усмехается, бьет меня несильно в плечо.

— Мне пора. До завтра, сокОл.

Мы жмем друг другу руки: я сильнее, Дикой никак, — а потом он уходит. Походка у Дикого странная: он словно пригибается к земле, внюхиваясь во что-то — охотится. Я знаю, где он живет, но акула идет в совсем другом направлении.