"Путь семи миров" Валерьяна Сычева

Пролог. Дно дна

Валерий Сычев по кличке Валька открыл глаза и сразу понял: день не задался. За окном моросил тот самый дождь, который шёл чаще, чем били окна в школе напротив. А окна били почти всегда. Небо было цвета застиранной портянки, и свет сочился в комнату нехотя, будто делал одолжение.

Валька спустил ноги с дивана и посидел так с минуту, привыкая к вертикальному положению. Диван под ним скрипнул жалобно, как живой, и из кухни тут же донёсся голос матери:

— Проснулся, кормилец? А я уж думала, помер.

— Живой я, мам, — отозвался Валька и потянулся за штанами. Штаны лежали на полу, там же, где он их вчера бросил. Пахли вчерашним перегаром и чужой кухней — вчера он заходил к дяде Сане, и тот угощал его какой-то мутной настойкой.

Мать вышла из кухни, вытирая руки о засаленный халат. Звали её Людмила Петровна, но в бараке все звали просто Людка-Косоглазка, потому что один глаз у неё косил в сторону, особенно когда она выпивала. Сейчас она была трезвая, а значит, в скверном настроении.

— Ты б хоть умылся, — сказала она, оглядывая сына. — На кого похож? Как есть бич. И от тебя разит, как от бочки.

— От тебя не лучше, — буркнул Валька без злобы.

— А от меня и не должно лучше, — неожиданно спокойно ответила мать. — Я своё отжила. А ты молодой ещё. Хоть бы женился, что ли. Привёл бы в дом хозяйку.

— Ага, — Валька встал и начал натягивать штаны. — На тот диван, что ли? Чтоб втроём спать? Или ты подвинешься?

Мать усмехнулась и достала из кармана халата помятую пачку «Примы».

— Язык у тебя — помело. Весь в отца.

Валька умывался на кухне из ржавого крана, который хрипел и плевался, будто умирал от чахотки. Вода была ледяная, но он плескал её в лицо, пока кожа не загорелась. В зеркале над раковиной отражался парень двадцати пяти лет: худой, жилистый, с острыми скулами и темными глазами и заросший черной бородой. Глаза эти смотрели на него с недоверием. Ты ли это? Ты ли тот самый Валерик, который когда-то мечтал о море?

— Чего стоишь, красуешься? — мать прошла к плите, загремела сковородкой. — Картошка вчерашняя осталась. Будешь?

— Буду.

Он сел за стол и смотрел, как мать разогревает еду. Стол был колченогий, под одну ножку подложена пачка старых газет. Пахло луком, прогорклым маслом и мокрой штукатуркой. Обычный запах их жизни.

— Мам, а чего ты про отца никогда не рассказывала толком? — спросил Валька неожиданно для себя самого.

Мать замерла на секунду, потом шлёпнула картошку на тарелку.

— А чего рассказывать? Ушёл в море и не вернулся. Баркас «Чайка-3». Капитан. Может, и сейчас где-то бороздит. Только на звонки не отвечает.

— Ты же говорила — пропал без вести.

— А это одно и то же, — она поставила тарелку перед ним и села напротив, подперев щёку рукой. — Мужчина, Валерик, это такая скотина, которая всегда пропадает без вести. Даже если сидит в соседней комнате.

Валька жевал картошку и думал. Он не помнил отца, но любил представлять его. Высокий, косая сажень в плечах, в капитанской фуражке, стоит на мостике, и ветер рвёт его плащ. Или, может быть, он сейчас в каком-нибудь портовом кабаке, утирает разбитый кулак после драки и орёт: «Честь дана один раз!» — точь-в-точь как Валька орёт, когда его заносит.

— Мам, а я на него похож?

Мать прищурилась, выпустила дым.

— На кого? На Игорька? Похож. Такой же дурной.

После завтрака Валька вышел во двор. Двор был обычный: детская площадка, где покосившийся грибок уже сто лет не красили, пара лавочек, ржавая песочница, в которой днём копошилась малышня, а вечером собиралась местная шпана. Шпана Вальку не трогала, но и за своего не держала. Так, приблуда.

У песочницы сидел дядя Саня со второго подъезда. Здоровенный мужик с красным лицом и лапами, как у медведя. Он сидел на бордюрчике и курил, ссутулившись, как побитый пёс.

— Здоров, Валерк, — прогудел он.

— Здоров, дядь Сань.

— Присядь. Поговори за жизнь.

Валька присел рядом. Дядя Саня был тем человеком, с которым можно было не говорить, а просто слушать. Он сам всё скажет.

— Выгнала, — горько сообщил дядя Саня, сплюнув в песочницу. — Опять.

— За что на этот раз?

— За правду! — глаза дяди Сани загорелись мученическим огнём. — Я ей сказал: Нинка, ты дура. Ты меня не ценишь. Я ж на заводе пашу, деньги в дом несу, а ты мне борщ вчерашний пихаешь и ещё рот открываешь поперёк моего слова. А где уважение? Где, я тебя спрашиваю?

— Ну и? — Валька знал этот сценарий наизусть.

— Ну и проучил разок, для науки. А она — в крик, в слёзы, в милицию грозит. Выгнала. Теперь вот тут сижу, как этот, как бомжара последний. А я хороший человек, Валерк! Я ей добра желал!

Дядя Саня вздохнул и посмотрел на Вальку с искренним непониманием в маленьких заплывших глазках.

— У каждого своя правда, — сказал он наконец, повторяя заветную фразу. — Верно я говорю?

— Верно, дядь Сань, — кивнул Валька.

Он действительно так думал. Мир устроен просто: есть сильные и слабые, есть те, кто бьёт, и те, кого бьют. И если ты не хочешь оказаться на месте битого, учись бить первым. Этому учила жизнь, этому учил дядя Саня, этому учила мать самим фактом своего существования. Какая ещё мораль?

Мораль — она для сытых.

Валька вспомнил случай из детства. Ему было лет восемь. Он шёл по коридору барака и увидел, как старшаки тащат телевизор из комнаты дяди Вовы. Дядя Вова был слепой, парализованный, бывший военный. Он спал днём и не слышал, как пацаны вытаскивали его единственную ценную вещь. Валька тогда стоял и смотрел. Пацаны заметили его, замерли.

— Ты, малой, — сказал один, рыжий такой, с фиксой. — Чё вылупился? Вали отсюда.

— А вы куда телек тащите? — спросил Валька.

— На продажу. Дяде Вове он всё равно ни к чему. Он же слепой. Ему радио хватает.

Это звучало разумно. Зачем слепому телевизор? Если он не видит, значит, вещь ему без надобности. Это не воровство — это перераспределение ненужного. Валька пожал плечами и отошёл.