Путь Ветра. Книга Мары.

Глава 4. Мирослава

— Скажи мне, Мирра, откуда столько злобы в создании юном? — смрадное дыхание никак не сочеталось с речами витиеватыми. Похмелье оно такое, и работягу, и вельможу уравнивает.

Маркиз с обвисшими перьями в грязно-малиновой шляпе и буром от пятен камзоле развалился на лавке, выклянчивая пинту настойки хмельной. Деньги у «сира» закончились еще вчера, пропив последние медяки и перестав буянить ближе к полуночи, он тем не менее дико раздражал своими причитаниями «о плохой жизни, и девках, коим доблестных мужей ублажать изволено»

Убрав прядку, прилипшую к влажному от пота лицу, девушка, названная недальновидно Мирославой, усиленно оттирала липкое пятно от дубовой столешницы. Она не была даже подавальщицей, жалкой поломойкой, получавшей в трое меньше обычной трактирной служки. Что не мешало хозяину взваливать всю грязную работу, попутно заставляя разносить выпивку припозднившимся клиентам. Пока более востребованные девки разводили простофиль на «еще одну чарочку». Не прилагать бы особых усилий, да только с её-то репутацией и за такую работу стоило благодарить.

Шмякнув жирную тряпку в ведро, девушка облегченно следила за тонкой полоской забрезжившего рассвета, ознаменовавшего конец рабочей смены. Договоренность с хозяином звучала как «от заката и до рассвета», нарушать ее лишним рвением она не собиралась. Грязные столы не блестели и ранее, а клиенты на благо трактирщика ходят в лавку не из-за ее тощей фигурки. Скинув замасленный фартук и поправив короткие волосы, девушка выскочила из трактира под насупленное ворчание хозяина, все же выплатившего очередную плату.

Расправив рубашку и длинный, но плотно обтягивающий жилет, Мирра на ходу завязывала «крысиный» хвостик, добавляющий и без того угловатой фигурке почти полное сходство с мальчиком. Нет, она никого не обманывала, но Грэгу и Мику все же легче работалось рядом с «сопливым щенком», нежели дочкой купеческой, коей по статусу являлась. На верфях она проводила все свободное время, не получая ни монетки, но усиленно помогая и вникая в тонкости ремесла. По-первости девчушку пытались гнать, жаловались братьям, которые неизменно пороли за своеволие. Но постепенно к толковой малышке привыкли, а может просто пожалели нелюбимого ребенка. Так мелкий "крысеныш" прижился, что порой молодой капитан Грэг, да поверенный в делах отца Мик, чьи важные фамильные суффиксы она всегда забывала упоминать, всерьез задумывались, не станет ли девка купчихой отца по-лучше. Ибо братцы ее хоть и получали образование академское, а бездари полные. Но вслух конечно никто этого не говорил, стараясь при хозяине-купце о девице не поминать.

— Папка у меня молодец, мореходец знатный, не надо тут лясы точить, — бесцеремонно ввалившись в доки, где троица служивых бурно обсуждала своего хозяина, Мирра хамовато перебила всех. Спор был не шуточный, и касался девушку на-первой. Ранние рассветы, коим так радовалась трактирная поломойка, огорчали служку купцовую. Близилось лето и старший из братьев готовился академию свою покинуть. Изгрызен гранит наук, и батька в преемники прочит его. Тогда как матросы и капитан судна флагманского в голос сквернословят о решении скоропостижном, купца старого за глаза проклиная.

Не перебивая боле, Мирра мышкой стояла в уголке, рассматривая рисунок в медальоне старом. Отец на нем как живой получился. Подарок-то для матери ее, покуда в странствиях муж, жена пусть молится о возвращении его. Та молилась, Ветру и Предрассветной, чтобы звезды светили в тьме кромешной, а паруса раздувались попутно. Молодой купец был хорош - черные прямые волосы, тонкие усики столичного денди, взор прямой, покоривший сердце барышни. Маман красавицей не была, но считала отлично, книги цеховые отцу-ремесленнику писать помогала, женщиной была сильной. Высокая и статная, волосы темно-русые ракушкой собраны и под сеточку уложены.

Сыновья, братушки Миррины, явно в родителей пошли, старший в отца, волокита знатный, весь из себя, младший - в мать, упорный, во флот собирается. Что там злословит матросня не ее ума дела. Не ей за глаза других обсуждать.

Закрыв медальончик, тайно из сундука старого украденный, девушка горько улыбнулась. Она была худоватой, спокойной и светленькой. Волосы цвета пшеницы ранней, кудрями спадающие на плечи, глаза голубые, сверкающие. Но это раньше. Коса неумолимо отрезана, а взгляд - ледяной, серый ныне. Да и откуда взяться радости у изменыша. Не подкидыша, не подменыша, а перевертыша. Ребенка от мужчины иного, в чем мать и не таилась, когда отец в храме молебен рунный заказал. Вот только не было над ней руны богов, не было благословения.

— Мирослава здесь? — вошедший мужчина не особо изменился, разве что волосы с проседью, да голос загрубел. Отметив перепалку и списав это на дочку, работать мешающую людям занятым, он кивком указал девушке на дверь кабинета его личного: — А вы чего сидите, коли мешает девка, так гоните прочь, не смотрите, что хозяйская.

Открыв дверь и пропуская Мирру вперед себя, купец не замечал, как смолкли матросы, а капитан его лучший, стиснув зубы и кулаки, багровел от слов грубых. Не видел он и Микаина, вошедшего вслед, поверенного своего, приглашенного сегодня по случаю особенному. Мужчина краем слышавший разговор, схватив капитана, шептал ему что-то, от поступка недальновидного отговаривая.

Присев на предложенное кресло, девушка спокойно смотрела в глаза своего отца. Вопреки всем ветрам, она восхищалась им, а мать, ее поступок она не пыталась судить. Прожив три года в браке и мечтая о ребенке, молодая женщина обошла всех знахарок, молилась предрассветной каждое утро, но все чаще замечала шепотки за спиной, да плечи понурые, мужнины. Так днем погожим старуха-ведьма щербатая, советом благодаря, нашептала, не к богам идти, мир бросившим, а у Мары темной просить заступничества. С пути сбиться, в тумана вечер, легко оказалось. Скрыть бы сие, спрятать, чай дочка и на прабабку похожа может быть, кто ж вспомнит, как родственница дальняя выглядит. Да только в ненастную пору захотел родитель обряд провести, руне судьбы у храмовника воздать. Глаза божьи в устах земных преемников своих вмиг измену женскую увидели, и над головой ребенка сиял не символ пути истинного, не греховного заблуждения, а зияющая пустота, лишь одно значащая. Не захотели боги под свою опеку изменыша брать, в канву судеб и бытия вплетая. Весть о том все канавы сточные облетела, лавиной с храма богов старых снизойдя.