Путешествие на миллион

Глава 3

Оленька вышла из магазина, придерживая дверь плечом. Да, нести всё в руках иногда не самая лучшая идея. Но что нам остаётся? В конце концов, именно к этому мы привыкли: держать сразу всё, не роняя, не жалуясь и не прося помощи, даже когда ладони уже заняты до предела. Дверь медленно закрылась за её спиной, и магазин вновь погрузился в своё аккуратное, почти монастырское безмолвие, где каждая полка знала своё место, а каждая мелочь свою цену.

Крышки слегка дрожали от движения, и горячий пар касался пальцев, напоминая, что утро всё-таки существует не только в мыслях. Она перехватила стаканы поудобнее, на мгновение остановившись, чтобы не расплескать ни кофе, ни собственную решимость.

Площадка перед заправкой встретила её прохладой и тишиной. Асфальт ещё хранил ночную прохладу, а воздух был прозрачным и честным. Мужчина стоял всё там же, нисколечко не шелохнувшись.

Когда Оля подошла ближе, он заметил её не сразу. Лишь на расстоянии нескольких шагов он было спохватился и выпрямился, сделав это движение чуть поспешно, но всё ещё с остатком достоинства. Его рука скользнула к лацкану пиджака.

Девушка остановилась рядом с ним и протянула один из стаканов незнакомцу.

— Я взяла лишний.

— Тогда мне повезло, спасибо.

Оля так же протянула батончик уже без комментариев. Он взял и его.

— Простите, — произнёс он, чуть смущённо, — у меня сейчас странное ощущение… будто я что-то должен сказать, но не могу вспомнить что именно.

— Такое бывает, — сказала Оля спокойно. — Обычно это значит, что фраза была не так уж важна.

Он усмехнулся, опустив взгляд.

— Вы так спокойно об этом говорите.

— Я просто не люблю паниковать за других, — ответила она. — Своих поводов хватает.

Он поднял на неё глаза. В этом взгляде виднелась попытка понять, допустима ли здесь искренность.

— Боюсь, я не могу представиться, — сказал он с лёгкой неловкостью, как будто извинялся за опоздание. — И, если быть честным, я также не вполне уверен, как здесь оказался.

— Значит, имени нет. Прошлого, как я понимаю, тоже, — произнесла она ровно. — Зато есть манеры.

— Привычки, — поправил он. — Манеры — это выбор. А привычки, к сожалению, остаются, даже когда всё остальное уходит.

— Не самый худший багаж, — заметила она.

— Смотря какие привычки, — ответил он. — Некоторые слишком хорошо помнят времена, когда были полезны.

Они замолчали. Он провёл пальцами по краю стакана.

— Вы не обязаны со мной разговаривать, — сказал он наконец.

— Знаю, — ответила Оля. — Но иногда любопытство выигрывает.

— Тогда нам обоим не повезло, — сказал он и слегка улыбнулся.

— Или, наоборот, — откликнулась она.

Оля стояла рядом чуть дольше, чем позволяла себе в подобных ситуациях. Это было то опасное промедление, в котором рассудок ещё успешно изображает благоразумие, а чувство притворяется не более чем минутной слабостью, чем-то, что можно списать на усталость, на дорогу, на неподходящий свет. Она внимательно смотрела на него, словно надеялась обнаружить в его облике убедительное оправдание для собственного ухода. Но ничего такого не находилось.

Она убеждала себя, что происходящее не имеет к ней никакого отношения. В конце концов, мир изобилует людьми, потерявшими куда больше, чем имя и направление, и большинство из них прекрасно справляется без её участия. Существуют карты, службы помощи, города, в которых всегда можно раствориться. Ответственность - вещь избирательная, и она вовсе не обязана откликаться на каждый взгляд, в котором сквозит растерянность.

Эти доводы звучали разумно и даже благопристойно. Именно такими аргументами обычно прикрывают бегство, придавая ему форму зрелого решения. Оля почти поверила им, почти.

Но память, как известно, не знает вежливости. Она не предупреждает и не выбирает подходящий час; она появляется внезапно и без стука, неся с собой старые сцены, от которых давно отказались, но так и не распрощались. Ей вспомнилось, как однажды она сама стояла в похожем состоянии, не потерянная, но вычеркнутая куда более тонко и болезненно. Тогда вокруг тоже было движение, люди говорили, принимали решения, продолжали жить, словно её отсутствие было лишь незначительной погрешностью в расчётах.

Она вспомнила это странное ощущение: когда мир не враждебен, но равнодушен. Когда ты не просишь помощи, потому что даже не уверен, имеешь ли право на неё. И как отчаянно в такие моменты не хватает простого жеста, не великодушного, не героического, а обыденного до неприличия. Сигнала, что тебя всё ещё видят.

Брюнетка едва заметно нахмурилась. Мысли, которые она так старательно удерживала на безопасном расстоянии, начали выстраиваться в опасную, почти логичную цепочку.

И именно в этот момент она поняла: уйти сейчас было бы куда проще. А значит, куда хуже.

Она вздохнула и поймала себя на том, что решение уже принято, хотя рассудок ещё пытался выглядеть возмущённым.

— Садись, Лёша, — сказала она вдруг.

Слова вышли легко, почти буднично, словно она произносила их не впервые. Имя возникло без усилий и сомнений, будто всё это время дожидалось удобного случая. Не редкое, не значительное, лишённое всякой торжественности. Имя, которое не требует объяснений и не обязывает к прошлому. В нём не было обещаний и не скрывалось никакой судьбы, лишь аккуратная пауза, временное пристанище для человека, у которого своего названия под рукой не оказалось.

Он посмотрел на неё с явным удивлением, но без возражений. На мгновение в его лице мелькнуло нечто похожее на облегчение.

— Если вы не против, — сказал он тихо.

— Я бы не предложила, если бы была против, — ответила Оля.

Он аккуратно сел в машину и выдохнул. Не громко, но так, будто до этого долго задерживал дыхание. В этот момент, именно тогда Оля почувствовала ответственность. Маленькая, ещё не имеющая чётких очертаний, но уже настойчиво присутствующая, как заноза, которую невозможно игнорировать.