Путешествие Троих

Глава 1. Яромир

В заповедном сердце Златоборья, где вековые дубы смыкали кроны так плотно, что солнечный свет пробивался сквозь них лишь тонкими золотыми нитями, стояло Великое святилище Солнца. Белокаменное, величественное, оно поднималось над священной рощей подобно застывшему рассвету. Его стены, покрытые резьбой из солнечных знаков, мягко мерцали даже в пасмурный день, словно хранили в себе отблеск тысячи зорь. Вокруг святилища за долгие века вырос целый город — просторные терема волхвов, длинные дома учеников, хозяйственные постройки прислужников, мастерские и лечебницы. Здесь всегда пахло дубовой корой, горячим воском и полевыми травами, а где-то в глубине рощи неумолчно журчал ручей, несущий, как говорили старики, частицу самого солнечного света в своих водах.

В просторных хоромах верховного волхва, обставленных с той строгой простотой, какую почитают люди, давно переросшие суетную любовь к роскоши, двое мужчин сидели за широким дубовым столом. Между ними стояли глиняные чаши с травяным взваром, от которого поднимался густой, пряный пар — мята, чабрец и что-то горьковатое, лесное. Но взвар давно остыл в чаше верховного волхва Радомысла. Старик сидел, нахмурив густые седые брови, и глядел в одну точку перед собой с таким выражением, будто увидел в узорах дубового стола нечто глубоко его тревожащее. Морщины на его лице, обычно спокойном и ясном, как у человека, привыкшего жить в ладу с миром, сейчас пролегли глубоко и резко.

Мирослав, его правая рука и многолетний помощник, человек рассудительный и терпеливый, некоторое время молчал, ожидая, пока старший заговорит сам. Но молчание затягивалось, и тревога в нём густела, как грозовая туча над летним полем.

— И какие же беды сошли на наш озарённый солнцем край? — не выдержал наконец Мирослав, стараясь говорить легко. — Ты мрачнее осенней тучи, Радомысл. Я не видал тебя таким с того года, когда мор пришёл из южных земель.

Верховный волхв поднял взгляд. В его глазах, выцветших, но всё ещё острых, как у ястреба, не было страха. Была тяжесть.

— Ко мне заходил Яр, — сказал он глухо. — Цветок позвал его.

Мирослав замер с чашей у губ.

— Цветок позвал его, — повторил Радомысл, будто самому себе не веря. — Он пришёл просить благословения на поход. Обещал вернуться с цветком и отдать его мне, святилищу.

Мирослав медленно поставил чашу на стол и откинулся назад, переводя дух.

— Но ведь это благая весть, — произнёс он осторожно. — Яромир умён и силён. Кто из ныне живущих может сравниться с ним в солнечной силе? Он не честолюбив и лишён зависти, а ведь именно эти два яда губят тех, кого манит цветок. Он и впрямь может вернуться.

— Да на что мне этот цветок! — Радомысл ударил ладонью по столу, да так, что чаши звякнули. Он тут же устыдился своей горячности и отвёл глаза. — Прости. Но от этого цветка одни волнения и искушения. Сколько было таких, кто уходил за ним и не возвращался? Наше солнечное царство, хвала небесам, не нуждается в помощи цветка. Мы живём, мы крепки, мы не голодаем и не ведём войн. А Яр… — голос старика дрогнул. — Он же как дитя. Он никогда не жил во внешнем мире. Как он справится?

Мирослав выпрямился. Он знал старика слишком давно, чтобы не понимать — за тревогой волхва стоит не недоверие к силам ученика, а страх отца, отпускающего сына в неведомое.

— Твой Яр — сильнейший из озарённых солнцем среди ныне живущих, — сказал Мирослав твёрдо. — Или ты забыл? Он разогнал банду лунных кочевников, что грабили западные рубежи.

— С воеводой и дружиной, — тотчас вставил Радомысл.

— Он остановил мор своей золотой силой, когда целители уже опустили руки.

— С целителями. Его направляли целители, — не уступал верховный волхв.

— Он знает Книгу Солнца лучше тебя самого, — продолжал Мирослав, и в голосе его мелькнула тень улыбки. — Но да, — он помолчал, смягчаясь, — он всегда жил здесь, в святилище, среди дубов и молитв. И он тебе как сын. Я понимаю, Радомысл.

Старик долго молчал. Потом заговорил тихо, и голос его был голосом не верховного волхва Великого святилища, а просто старого человека, уставшего от бремени, которое невозможно разделить ни с кем.

— Я нашёл его маленьким, совсем маленьким. Его принесли из дальнего погоста, сироту, чью деревню сожгли лихие люди. Золотоволосый, тихий, смотрел на всех такими глазами… И я почему-то не отдал его на воспитание младшим волхвам, как полагалось бы. Оставил подле себя. Он рос здесь, в этих хоромах, путался у меня под ногами, засыпал на лавке, пока я читал свитки, задавал столько вопросов, что порой голова шла кругом. — Радомысл горько усмехнулся. — Как я его отпущу?

— Но если цветок позвал его, тебе придётся, — мягко, но непреклонно сказал Мирослав. — Ты знаешь это не хуже меня. Зов цветка — не просьба и не приглашение. Это судьба, что легла на плечи. Если ты его удержишь, не будет ему покоя. Зов станет жечь изнутри, и он зачахнет здесь, как дерево с подрубленными корнями.

Радомысл сцепил пальцы. Узловатые, сильные, привыкшие и к священным жестам и к тяжёлому посоху, сейчас они выглядели руками старика, бессильного перед неизбежным.

— Ему придётся отправиться в путь одному, — проговорил он, и каждое слово давалось ему с трудом, точно он вытаскивал их из себя, как занозы. — Искатель цветка должен выйти в дорогу без спутников. Таков закон. Как он справится один, Мирослав? Он не знает, как торговаться на рынке. Он не знает, каковы люди, когда ими движет корысть. Он верит каждому слову, потому что сам не умеет лгать.

— Ну, — Мирослав позволил себе усмешку, — его рысь будет с ним. А Искра — та ещё зверюга, уж поверь.

Радомысл поглядел на помощника с тем выражением, какое бывает у людей, когда утешение одновременно и трогает, и не утешает вовсе.

— Его Искра — милая кошечка, что чаще всего спит рысёнком у него в сумке и мурлычет, когда её чешут за ухом, — сказал он. — И она не человек. Она не скажет ему: «Остановись, тут тебя обманывают». Она не предупредит о засаде словами, которые он сможет понять. — Он тяжело вздохнул и закрыл глаза. — А придётся отпускать. Цветок не оставит его, раз уж позвал. Такова его доля, и не мне становиться между учеником и его судьбой.