Путешествия. Путешествие в свой дом

Путешествие в свой дом

Я попал в странный город. Город... Лилово-серого цвета контуры. Окна стерты. Город молчал. Заставляя задуматься, не хотя, без скорости плыли клочья серовато-песочного тумана. Они обходили дома, не натыкаясь на них, парили над улицами, притягивая непонятностью, поднимались вверх, вниз - нет. Круглые, защитного цвета, камни улиц были подставкой оставленных каменных следов и листьев. Здесь когда-то падали листья.
Я вник в улицу. Она засветилась тусклым отчаянием тяжелой надежды. От нелегкой стены отпал кусок, он, наверно, не хотел там быть, и превратился в родные очертания, сплетенные сиреневым светом, создавшим плечи, руки, каменную юбку, ног не было, их можно было только чувствовать, было не до них... В нем было уже что-то мое. Как быстро это происходит: что-то неожиданное встречается, и сразу в нем ищешь, и оно обязательно обретает часть тебя. Это обрело меня всего до боковых поверхностей рук. Как свои так и его ноги не чувствуешь, они не держат и ненадежны, здесь держит дух, который просыпается от сумрачной усталости почти беспробудной ночи известного в жизни.
И вдруг я ее узнал: это Таня!
Она заговорила, прорываясь сквозь себя за чувством:
- Я увидела тебя. Мне, кажется, ты мог бы мне что-то дать... - сказал принц в юбке.
- Но захочешь и сможешь ли ты это взять?
Она громко замолчала. Ее взгляд ушел куда-то далеко, куда не пускают.
- Как ты здесь оказалась?
- Искала...
- Ты ищешь так?
- Ищу... открываю мир, сама не знаю что... - Таня стихла.
Вокруг мерцал схваченный туманом тусклый свет, - близкое мне, - достигла она.
- Значит, у тебя опять никого нет.
- Нет. Есть ты... отец, - плач души, только что оживший от чувств из камня, унес воспоминания.
Я стал прозрачно-зеленым и превратился в Умара-Уча. Таня с сомнением, а потом с восхищением приняла работу.
- У меня что-то не так... с сердцем - не принимаю тех кого вижу рядом. Сейчас, кажется, выздоравливаю, - Таня из-под ума посмотрела на меня, проведя грабельками стройных пальцев по вороньему перу локона.
Она тоже стала меняться: зеленый серебристый румянец заиграл на круглеющих щеках, лицо то исчезало, то появлялось в связи с приливом и отливом себя. Но ближе уже не стала. Ближе быть не может. Остальное не соберешь.
Почему для исповеди она выбрала этот ненастный город? Мы встречались только, когда ей было необходимо. Прошлый раз это было сто лет назад, у Полковника Аурелиано Бурного. Тогда ей нужна была грозовая буря, которая носилась, воплощая силу, вокруг его острова Красных Скал. Она хотела забыться в этом Торнадо, находясь внутри яростности. Так было всегда: жаждущий путник на яхте выезжал на обочину циклона и цеплялся его вихрем, влетал во мглу и забывал все.
Но здесь, после забвения, в потоке тонких, тускло-золотых искр в серо-синей плотности, она вдруг обрела покой, которого не ожидала - идешь на худшее, а получаешь за смелость подарок - и, когда дошла до пустоты светлого безмолвия самого центра, он ей стал не нужен, Аурелиано! Искренность победила выдуманную цель. И тут же приняла, что Аурелиано - аскет чувств, а не чудище Аленького Цветочка. "Зачем мне это стихийное бедствие?" - решила и повернулась к другой стороне себя, которая еще не была утешена.
Я был тогда в циклоне, но не пробрался к ней: раз не видит, зачем настаивать на том что есть?
Потом она стала взбираться на Поле Забвения, покрытое тяжелыми красными цветами. Оно притягивает одиночек. Oдиночки сильны, поэтому ищут, и, наткнувшись на поле, думают, что его можно пройти, не испачкав память, это их смелая ошибка. И она, постояв вначале, пошла и, заходя дальше и дальше, чувствовала, что что-то найдет вот там, за тем движением, за тем трепещущим изгибом, и нашла: забыла многое, в памяти появились цветы, они заслоняли собятия, события испуганно вырывались, но у них уже не было времени, и они разделялись цветами, легко входящими ароматом в нее.
Она выбралась через Тропу Надежды, протоптанную смельчаками, шедшими до нее - смелые, должно быть, были эти люди. Но сто лет пришлось бороться с захваченной памятью, и она стала выглядеть неестественно требовательной - цена того как нести с собой все время забытое.
А во сне ее замученная память пугала лицами Вольтера и Дидро, которые с искаженными до одинаковости лицами писали 93-ий раз "93-ий год" и, в такт кивая, говорили дуэтным тенорочком: "Это мы, это мы помешали Стендалю стать, наконец, человеком". А это были Леша Ма и Саша АС, и на одно мгновение, которое ничего не меняет, говорили басовыми струнами: "Неужели ты нам не поможешь!" И Саня кивал дикой улыбкой, и его рот не умещался во рту и извивался, играя зубами, как личностью. Потом в раскатах свойского смеха, отражающегося в сводах памяти, он западал за красный цветок, а Леша слишком торопился сесть на лошадь, чтобы его можно было остановить сердцем. Сердце до них не дотягивалось руками, тонкие золотые руки таяли и сворачивались, становясь прозрачными, и было видно совсем уж не улицу, а вертикально ковер-самоход, выхлапывающий из себя пыль с ревом: "От чан мирра угх - ха - а, э...!"
После этого Таня ушла. Она не хотела быть рядом с теми, кто не видел ни разу жизнь и ходил с самозакрывающимися глазами. Они закрывались, когда кто-то был рядом. Она их хотела открыть, но изящные, тонкие пальцы не выдерживали натиск железных век, она с болью отдергивала руки, и глаза с лязгом и эхом удовлетворенно захлопывались. Ходили они заторможено и прямо, как прямой потомок генетика Лысенко, а говорили тогда, когда слышали рядом голос, но невпопад, и тщательно стараясь поверить, что им это надо.
Она вышла на дорогу, на которой обретают только ясность: она едва светилась, а кругом ничего нельзя было заметить точно. Татьяна пошла. Так она шла, как ей казалось, 1, 2, 34, 87 лет и начала понимать, что сколько не иди - не дойти, так как, придя к цели, все равно пойдешь дальше. Это начало ясности пригнало что-то скрюченное, оно навалилось на Таню, раздавило ее, и, когда давило, она стала почему-то спокойная и светлая, ей стало ясно... . Она исчезла и стала с ясностью. Ей стало понятно, что идти - это каприз, и она приобрела мудрость остановки. И, когда остановилась, пропала: когда Дорога к Ясности пройдена - она исчезает.
Что произошло с ней потом, она не помнит. Она только помнила, что стало ей ясно тогда.
Это мне поведал ее Вид, который ходил с ней. Он устал, был силен и за нее лепил воспоминания. Она перекладывала все на его прозрачные плечи и несла на себе. Срок - 1ОО лет - кончился. Она должна была освободиться.
Помолчала. Она любила молчать с собой, это обдавало лирикой незавершенные воспоминания в лесе Руссо и помогало пытаться стать самой собой. Она вспомнила овец Локка, гнавшего их в пыли дороги горного кряжа римскому церсею. Она ему обрадовалась - широкой, согнувшейся от посеянных воспоминаний, спине, иссушенному скучным мужеством выдающемуся лицу, с печалью обретенной потерянности: "Зачем отдавать тридцать девять голов овец бабушки, если я за них смело постою?" А потом думал: "А зачем госпидя-я-я?" - и шел вперед среди кустов тамариска и акаций, и, когда шел, верил, что не дойдет, и в этом находил справедливость. А с горы, выше, за его состоянием зорко смотрел в балдахине охотник Франциск Ассизский, собирая цветочки. "Будут и ягодки", - приговаривал он.
А он, наверно, хотел почувствовать ее, но заботы о поступлении на службу отвлекали его непреклонную решительность. Она тогда чуть поотстала: слишком быстро он гнал вперед стадо по дороге, по которой можно легко ходить имея опыт.
Молчание кончилось.
- Не знаю с кем я жила. Где Фараон, он уплыл, так как вел легкую жизнь. Она ничего не приносит... его унесло волнами. Молчала, видя: если ты отец, если ты можешь найти и его... а то все одна и одна... неприятна безучастность.
- Мы будем искать?
- А как? - кивая в такт тоске.
- А как ты думаешь?
- Не знаю, - глазами - "ты знаешь", - я открыла этот Город... - жестом на исчезающие фиолетовые блики контуров крыш.
- Пойдем.
- Нет. Там нет даже Фараонов!
Помолчала.
- Надо искать Дорогу Саши АС. Он ее как-то открыл. Молчание.
- Но он ждет того... Человека Которому Можно Поверить.
- Да... Он может остаться там надолго.
Мы представили на красивой гладкой дороге в ночи согбенную фигуру в широком темном пальто, скатывающемся с плеч и спины, перевязанную черной повязкой вдоль и поперек, чтобы легче не двигаться и лучше смотреть, и шепчущую под нос по случаю дня рождения Нового века: "Закрыто. Ремонт. Идите в обход".
- Надо позвать Катю 1-ю, которая Смотрит-Во-Все-Свои-Глаза. Может быть, она нам поможет! Ведь она стала двигаться.
- Хорошо, если она нам откроет Дровотыка и Дроводуба, по воспоминаниям Весельчака, им надоело быть привратниками, может войдут! Тогда они НАС поддержат, сделав это с собой.
- Пошли.
Но никто не знал пути. Поэтому мы пошли. Таня не думала его создавать, но мы шли вместе.
Кругом была мгла, Город был слева от нас, мы в него не могли зайти и не хотели. Он стал выше и шире, он заполнял пространство выше, но не давил из-за потерянности в сиреневой мгле. Мы к этому относились спокойно и только шли и шли. Мы не знали по чему мы идем, это было что-то не очень плотное и походило на что-то главное в нас внутри. Мы шли долго. Незнакомое всегда кажется дольше, будь то человек или пространство. Но мы не устали, так как были вместе, только пришлось превратиться в то главное, чем мы были внутри, чтобы не разрушиться - переливающийся шар с яркими пузырями, качающимися от движения и издающими при этом звон колокольчиков.
Наконец, катившись, мы наткнулись на что-то твердое, препятствие, еще раз с разгону и попробовали пробить, но откатились назад, колокольчики звякнули не той нотой и мы приняли наши формочки.
Это было что-то странное: во мгле стояли какие-то образования похожие на бочки с толстыми ногами, снизу изгибающимися в почву, а сверху держащими орехи. Они были покрыты зелеными чешуями и молчали.
Таня опять чего-то ждала. Деревья стояли плотной стеной. Видно, сквозь них трудно было так просто пройти.
Я стал их обходить, Таня плелась за мной. Вдруг на границе деревьев, стоящих как воины У-ШУ, я увидел деревянный дом желтого цвета. Почти сразу его увидела и Таня. Мы подошли ближе. Над закрытой снаружи на засов дверью висела надпись "Кабачок "Несчастный Кролик". Мы открыли засов и шагнули внутрь. В тусклом зале стояли кругом деревянные столы. За одним из них сидел то-ощенький кролик и весь трясся, у него даже шерсть от худобы стояла дыбом, и печально придерживал лапами голову. А рядом, на большом блюде, лежал фаршированный зажаренный поросенок с неизменной улыбкой, обложенный приправами, издававшими подходящий запах. А кролик тем временем говорил:
- Бедный я бедный, несчастный я несчастный! Что мне теперь делать?! - и приговаривал то же самое.
- Кролик, кролик, в чем твое несчастье? - спросили мы.
Он подарил нам окосевший взгляд, ничуть не удивившись, и сказал:
- Кончилась у нас морковка. Всю проели! Случайно свинья из лесу выбежала и я яму угодила. Вот мы ее и зажарили. Надеялись, что кто придет, хрюнятинки - кабанятинки - нуф-нуфинки захочет с голодухи поесть, и заплатит нам морковкой. Морко-о-овочки бы!
Тут он из последних сил удовольствия почмокал тощеньким ротиком, почему-то напоминающим незакрывающийся рот княгини Болконской в "Мертвых Душах" Льва Толстого, и продолжал:
- Летних калош не соберусь купить, все в зимних хожу - нечем платить! Калошник-кролик тоже сколько уж времени голодает, ему надо морковкой платить. Я бы и штаны последние заложил, лишь бы за них 2-е мо-орко-ово-чки получить, а они 1О-ть стоят! - и сник. Не было больше сил роптать.
Таня посмотрела на меня:
- А кто же его на щеколду закрыл?
Кролик повел ухом - услышал и забормотал в бессилии:
- Она сама закрылась. И теперь и не выйти. Да и некуда!
- А через оконце, - оглянулась Таня.
- Через оконце-е? - протянул кролик, и его ушли удивленно встали.
- Как-то я и не подумал, - и еще больше сморщился в горе.
- Когда плохо, так горько, что только о горе хочется думать... И о мор-ко-о-овке! - запел он опять.
Мы вышли из кабачка. Рядом с ним стоял лес. Рядом с лесом была яма с покосившейся табличкой на папирусе: "Сюда попал кабанчик". "Наверно, тот, на столе", - подумали мы. Мы обошли вокруг, но ничего не заметили.
- Дровотык бы нам помог Дроводубом?
- Да, если бы они были. Надо что-то делать.
- Придется ждать.
Мы сели и стали ждать. Мы ждали вечность, тогда вечность быстрее проходит. Вечность кончилась довольно быстро каким-то скрежетом за деревьями. Потом два дерева присели на лапках и развалились в разные стороны, и к нам выпали заостренный Дровотык, который еще по инерции держал похожего на гантель Дроводуба.
- А чего это вы здесь делаете? - тщательно скрывая чувства, стараясь не радоваться, спросил Дровотык и отпустил Дроводуба - тот упал.
- Мы ждали. Не знали как пройти сквозь лес.
- Ну, теперь можно. Лес - это наша стихия, - прожужжал Дровотык, в то время как Дроводуб встал на ноги, его руки и ноги, наконец, отщепились от фигуры и стали видны.
- Зд-рав-ст-вуй-те! - сказал он кротко.
Мы вошли в пробитый ход. Сколько же здесь было наломано щепок! Пройдя немного, мы увидели поляну. Чувствовалось, что здесь происходило что-то замечательное.
- Удобное место разжечь костер. Посидеть. Мы уже наломали здесь дров друг с другом, - сказал Дровотык. Когда он говорил, то помогал себе головой, как будто что-то протыкал.
- Мы собрали холм дров и зажгли костер. Дрова трещали по всем швам в языках пламени.
- Так вы здесь решили жить? Значит, про этот лес рассказывал Весельчак?
- Ага. Он выщипал у кроликов всю морковку, что росла рядом. Хотел проверить, насколько они кролики: пойдут ли они дальше дома?
- Непонятно, но здорово! - сказала Таня.
- А вы как?
- Трудно, кругом лес. Чтобы здесь найти что-нибудь, его надо ломать. Но здесь есть ягоды: земляника, черника, банан - и все величиной с лукошко! Ходят кабанчики. Помню, мы их ловили. Мы слышали легенду о пойманном кабане. Давно-о это было! Чтобы ловить, надо понять, что никуда не денешься и тогда поймаешь себя и поймаешь. А лес-то называется "Да-Ну-Все-Это", это рассказал Весельчак. Он сюда приходил давным-давно, и спел песенку:

Какие вкусные плоды,
Какие стройные мечты,
Чтоб было вдоволь корма тут,
Поесть, поспать и ни-ичего не делать!
Ура! Да здравствует еда!
Набить живот - ну вот

Ее тут же подхватили тысячи голосов хрюшек, медведей-гнусиков, кроликов дрейфусов, енотов-лакальщиков, холеных гусей Хамчика, овцелентяев и пр. и т.п. Потом спел песенку:

Цветы - зажгите чувства!
То вечности волна
Колышится по стеблям
И тише чем Луна

И ее подхватили только голоса птиц, они иногда могли подниматься в небо.
Когда же пропел:

Как радостно вдыхать
смирение в очах,
Как радостно постигнуть
следы в твоих речах,
Когда имеешь смелость
и твердость выступать
Идешь по той дороге,
что трудно открывать
- из чащи вышел, весь переливающийся оттенками злата, грациозный олень и глазами поблагодарил его. Слушая Дровотыка, мы, не теряя времени, собрали гору орешков с деревьев и подкладывали их к костру, а когда они шипели, вынимали их палочками. Они ничуть не нагревались. Их брали в руки, резко дули, отчего образовывалась дырочка, из которой мы пили холодный, похожий на насыщенный молочный коктейль с Фей-хуа, сок. Да, да, орехи, когда их со всех сторон так сильно подогревать, остывают, внутренне холодеют и становятся очень приятными на вкус, а скорлупа тончайшей. В них сохранилось все самое вкусное.
Мы сидели на почтительном расстоянии от развевающегося пламени и пили из орешков.
- Невозможно остановиться!
- Какая вкуснота!
- Ага. Ой, хорошо!
Все поглощали сок в невероятных количествах. Сок был прямо создан для поглощения: его не надо жевать, он сам скользил по тебе вместе с блаженством. Поэтому его пили и пили, не отрываясь. А пустые скорлупки исчезали, как мыльные пузыри.
- О-о! - откинулся на несколько мгновений Дровотык.
- А что вас привело сюда?
- Поиск, - сморщилась Таня.
- Мы ищем Принца Тани.
Дровотык внутренне вздохнул и посмотрел на тоненький прутик без веток в руке.
- Что-то об этом говорил Весельчак...
- Если бы был Локк, он бы помог...
- А он уже на службе в Риме? И овцы целы?
Никто не знал: слишком много людей его искало. Таня увидела грустные его глаза, что-то сжалось слева в какой-то точке. Молчали. Костер все трещал. Вдруг что-то зашумело в каком-то месте, горб поляны приподнялся, и, отваливая желтый, пушистый как снежок дерн, из ямы показалась голова... Весельчака! Все были почти удивлены и почти обрадовались.
Весельчак оглянулся, зажмурясь от нормального света.
- Как ты здесь оказался?!
- Пришел. Не видите что ли?
Все удивленно смотрели. Весельчак выпрыгнул на новую поверхность и по ошибке отряхнулся: на нем ничего не задержалось.
- Вы так прогрели поляну, что я проснулся и вылез.
- Так ты здесь все время сидел? Или спал?
- Да. Нет, не просто вылез. Там живут подземные гномы. Их много развелось. Они, знаете, похожи на переспелые груши. Понастроили ходов и закрыли их дверями. Не вылезти, я ведь, видно, долго спал. Тогда я им запер двери. Они не могут пройти ни с той стороны, ни с другой, смотрю, сняли они двери, я и вылез.
Весельчак присоединился к нам и лихо уплетал сок, быстро догоняя и так же быстро перегоняя нас. В этом искусе искусства он был непревзойден.
- Чего вы такие мрачные? - спросил он, наконец, чувствуя, что все молчат, после галлона выпитого сока и продолжал облегчать новые орешки, уплотняя себя.
- Да, вот, хотим найти Принца Тани...
Энергичное молчание.
- Это может быть любой, - сказал Весельчак.
На душе от этого стало как-то уверенно и тускло. Прокралась и заполонила, как будто, все беспросветная надежда. Там, вдали, было светло.
- Дровотыкчик, что ты думаешь? - не верила Таня.
- Под землей это и может быть, там и гномы живут, и интриги плести интереснее... Но ты же не любишь гурманов: они едят с удовольствием и орехи и теории... Будущее я отдам твоей уверенной растерянности, - Дровотык слегка глянул на Таню, а так смотрел все прямо перед собой.
- А ты распоряжаешься Будущим? - не хотела удивляться Таня.
- Да. Теперь да. Мы с Дроводубом наломали столько дров, сколько нужно нам, смогли сделать один проход в лесу. Теперь, делая так же, можно идти дальше.
От страха за такую близость надежды, да еще большую чем ожидали, все старались не верить внутри.
- Теперь эти проходы - это Будущее, так как многим нужно время, чтобы их сделать.
- И что же? Какое у нас Будущее?
- А какое Будущее у Домашней Бабочки?
Все удивлись. Совсем забыли.
Ведь когда Пастух проходил вместе с заколдованными овцами под темно-серой Аркой с мрачной тенью, то одна овечка немного расколдовалась, так как не понимала, что с ней сделали, но иногда старалась доверять своим чувствам - и вспорхнула вверх синим перламутром Бабочки, немного летела от неожиданности по инерции за блеющими и снующими овцами, а потом, скорее почувствовала, чем поняла, свою свободу, легкость взлета больших бархатных крыльев на волнах ветра вверх-вниз, но не вперед. "Зачем толкаются туда овечки? Солнце прямо в глаза. Не полечу. Буду порхать здесь" - увидела она, что можно так подумать. Пролетела Арку, за которой огромными горбами высились горы в шуме цветов, а с этой стороны начиналась долгая предгородская долина- так что Арка была границей между горами с их трудными, сбивающими дыхание на прохладном ветру подъемами вверх, и городом с его озабоченными лицами, делающими свои дела и называющими это простым словом, включающим все их заботы: "жизнь". А Солнце, золотом лучей осыпающее и город с бегущими в туниках жителями, и склоны гор с цветами, и их далекие вызывающе ослепительные вершины - давало возможность создавать темную тень Арке, которая переползала от горы к городу.
А Бабочка, пролетев Арку, увидела красивые гладиолусы, эдельвейсы, фиалки на фоне цитрусовых кустов с яркими плодами на поднимающихся склонах, и решила: "Я туда непременно попаду". И тут увидела в тени Арки Сверчка. Он был большой аккуратный и серый и серьезный и сидел тихо-тихо, поводя глазами во все стороны - это было средство от врагов. Все это располагало к тому, что можно было и подлететь. Бабочка снизилась до него, так как он был ближе гор, и чтобы что-нибудь сказать как положено, спросила:
- Не проводишь ли ты меня до гор?
Сверчок подвинул глаза, чтобы лучше увидеть то, что он видел всегда - горы.
Помолчал и сказал:
- Мне ли тебя провожать? Ты вон как порхаешь! А я могу летать, но не так высоко и не так легко, - и он чуть подвинулся на своих пружинистых лапках.
Бабочка удивилась, что ее так превозносят, а по природе своей не желала иметь самомнения, так что ничего не почувствовала и молчала. А Сверчок вынужден был почувствовать, что он кавалер, и сказал:
- Да ладно, я тебя провожу. Хе, - и прыгнул, его вторые крылышки раскрылись, и Бабочка удивилась прелестному голубому цвету его крыльев. "Это красиво, но на расстоянии" - подумала она и полетела за ним.
Ну как Вы думаете, они, конечно, долетели и... распрощались... Бабочка стала порхать вокруг фиолетовых бутонов, устала, ее глаза казались сонными вишнями. Она там так и осталась, потому и стала Домашней.
А Сверчок съел все сладкие побеги, потом вкусные побеги, потом невкусные побеги, побегал в тени оставшихся побегов и попрыгал к своей Тени под Арку. Там было спокойнее сливаться с цветом дороги и видеть снизу караваны исполинских слонов, украшенных мишурой, кивающих на каждом шагу, верблюдов, которые вот-вот начнут ржать, и звенящих колокольчиками овец.
Тогда Таня видела, как вспорхнула вверх Бабочка, и от неожиданности была недовольна, и летала она как-то не так-слишком мягко. Но потом Таня почувствовала, что не все бывает как она представляет, и ей понравилась Бабочка, но чем - не помнит...
И вдруг она ее вспомнила! Целый год о Домашней Бабочке не было слышно ничего, но все ее с удовольствием вспоминали. Как она аккуратна! Как она собранна! Все не видели ее год, но чувствовали - она не изменилась. Каждому хотелось ее видеть. И опять обратились к смолкшему Дровотыку:
- Если ты знаешь Будущее, то как нам найти Домашнюю Бабочку?
- Разве вы не знаете, где она остановилась? - спросил в ответ Дровотык.
- Мы это видим, но не знаем как туда попасть, ведь не был построен этот лес или мы его обходили, - сказали обитатели Поляны и посмотрели на нависшие над ними ветви, которые держали орехи.
- Ладно. Проход мы с Дроводубом прорубим. А Будущее она выбрала скучное, так как не выбирала. Если мы не поможем, она так и будет заколдована.
Дровотык подцепил Дроводуба и направил его на молча сомкнутые деревья. Дроводуб забормотал что-то, опустил голову и захихикал, при этом стал раскачиваться, а деревья заскрипели и стали рушаться. Вроде бы, все происходило медленно, но Дровотык стоял и продвигался, и, к удивлению, быстро образовался проход, он увеличивался и увеличивался.
Тут у Тани возник вопрос:
- А, как это вы создали Поляну, разве лес уступит свою территорию?
- Ну, конечно, - не останавливаясь ответил Дровотык.
Среди леса вдруг раздалось бормотание и после двух развалившихся стволов, перед нами предстала картина: сидел большой красивый Бобер и что-то писал, а рядом ерзал Хомяк и что-то ворчал про искусство веры, но как только увидел нас, тут же убежал в норку среди деревьев: он там с искусством жил. Бобер же, судя по габаритам, не мог уже влезать в такие норы и поэтому, сидя в окружении деревьев, писал. Исписана была не одна страница. Он поднял голову и смотрел на нас. Было видно, что он много думает.
- Здравствуйте, - невнятно пробормотал он и хило улыбнулся. В глаза засверкала грусть. - я, вот, додумался до многого...
- Как ты здесь живешь?
- Видите же сами. Куда вы идете?
- За Принцем Тани.
- Можно мне с вами?
- З-заходи!
Дровотык с Дроводубом продолжали свою работу по открытию Будущего, Таня слишком тщательно разглядывала стволы и думала: "Я бы не прошла здесь одна", и все-таки верила, а Бобер шел и говорил:
- Вот, вы знаете, я как здесь вырос, не знал как отсюда выбраться, и, вроде, тепло, можно жить, но как-то темно и все на одном месте...
За разговорами стало быстро необычно светлей, последние деревья пали, и мы вылетели на огромный солнечный простор: впереди перебегали синие, бирюзовые, бледно-изумрудные горы, прямо находилось плато каньона красного цвета, а еще ближе холмы переливающихся цветов.
- Здорово! - сказал Весельчак. Он привязал два поваленных бревна из леса и тянул их за собой, но видно, недолго: вид был довольный.
- Зачем тебе это?
- Да, так, использую где-нибудь.
Все удивились. Мы сделали два шага и оказались на горной дороге, на которой лежали маленькие и большие камни - кто как успел развалиться, падая сверху. Впереди, на дороге, в лучах Солнца, показался в балдахине сине-серого цвета какой-то высокий человек. Одежда монаха сидела на нем неаккуратно. Размахивая руками он приближался к нам, вспугивая кузнечиков и бабочек. На холме было какое-то движение и все исчезло. А в подошедшем мы узнали Локка!
- Ну, я и устал, - сказал он, сел и полулег. Как все обрадовались!
- Пока я шел, - сказал он отдышавшись чуть-чуть, - сколько всего произошло! Иду сюда, я знал, что надо сюда идти, встретил Княгиню в Белой Мантии. Я на нее не обратил внимания из-за ее наигранной беспечности, пока она не обратилась ко мне: "Почему ты меня не замечаешь?" Я ответил, что ей это только кажется, что я ее заметил. Ну, она сейчас к нам подойдет...
- А где твои овцы? - спросила довольная Таня
- Я их оставил. Я не знаю, что с ними делать и оставил их в городе.
- Не понимаю, что ты с ними так долго ходил? - сказал удивленно Весельчак.
- Да. Долго. А ты теперь с бревнами ходишь?
- А ты среди бабочек нашу не видел?
- Летает. Но я не знаю, как ей полететь дальше.
- Смотрите! У Бобра хвост уменьшается!
Тут на глазах у всех хвост, действительно, стал уменьшаться и вовсе исчез. Было видно, что ему легче, опора стала не нужна.
От возбуждения все вдруг стали говорить.
- Как тебе достались овцы?
- Зачем ты шел по горным тропам?
- Пошел ли ты на службу?
- Я еще не знаю. Так получилось, не помню.
Вопросы успокаивают спрашивающих, когда они их задают, даже если на них не получают ответа. Тут подлетела Бабочка.
- Ура! Вот и Бабочка! - ликовали все.
- Ну, как вы прогулялись? - наклонила аккуратную головку Бабочка.
Удивление.
- А я все знаю, - глухим голоском продолжила она.
- Да? Откуда?
- Рассказали...
- Кто!?
- Сверчок. Ну, не так. Пока не пристанешь... Потом сказал... Давно хотела спросить. А почему я Бабочка? Ну, домашняя, это понятно...
- Восхитительная и порхаешь, не дают тебе отдохнуть.
Так тебя заколдовали.
- Вообще-то, тебя заколдовали овцой, чтобы ты блеяла. Но в тебе была искренность, она тебе помогла отчасти расколдоваться, когда ты проходила под Аркой.
Появилась Княгиня в Белой Мантии. Было видно, что она волнуется, по алеющим щечкам, но она шла почти твердым шагом. В это время над нашими головами пролетел большой ворон, каркая полетел над тропой, извивающейся в горы, и исчез.
- Ой, - испугалась порхающая Бабочка.
- Надо быть собранным.
- Пойдешь с нами, Княгиня?
Княгиня молчала. Чувствовалось, что ее что-то мучало. Ее переживания вызывали расположение.
- Ну-ну. Я... Ну, хорошо, - нерешительно.
Мы тронулись с места.
- А как же Сверчок? - случайно вспомнила Бабочка.
- А где он?
- Он живет у Арки.
- А что он там делает?
- Ест путассу, - сказала Бабочка, - он любит эту рыбку.
Когда проходят караваны, если с них сваливается эта консерва, то он впивается в нее зубами, и в три приема съедает банку.
- Неужели он больше ничего не ест? - Бабочку очень хотелось спрашивать.
- Ой, ну что... Что видела сказала!
- Спроси, пойдет ли он с нами?
Бабочка улетела и вернулась с тихим Сверчком.
- А, вот, и Локк! - улыбнулся недовольно Сверчок, - я видел, как ты щекотал прутиком важных визирей на верблюдах, а потом ходил здесь, вначале тропы, в балдахине, руки в боки, говоря: "Я охотник! Я охотник!" А, когда проходил под Аркой, одна овца отстала, а ты ей: "У-у, к-ко-з-ее-л!"
Не долго думая, мы встали на тропу и пошли цепью по щели среди поднимающихся справа и слева холмов.
Вскоре стало труднее дышать. Воздух стал более свеж, от подъема всем стало жарко, пошел пот по спине, потом за ушами, капал с бровей чуть не в глаза. Через 1ОО метров все падали на тропу, часто дыша. А окружающее менялось. Цветы забежали по холмам в разные стороны. Появились огромные лопухи и совершенно ровные нетолстые деревья с тонкими ветками и листьями оранжевого цвета с желтыми цветами. Стали попадаться первые родники, журчащие среди камней. Группа жадно пила эту воду, от которой становилось легче идти, она давала силы и с ними оптимизм.
Наконец, кончились странные деревья - дальше, выше и выше виднелись холмы, покрытые выцветшей мелкой травой, до них еще дотягивалось заходящее Солнце. Мы остановились. Казалось, надо отдохнуть. И только теперь, сев ни где попало, а кружком, поразились. Сверчок не был сверчком! Это был какой-то долговязый человечек с головой, немного напоминающей былые времена... Бобер был среднеупитанным Барином. Он, видимо, сам испугался таким быстрым изменениям и от того у него стали очень большие глаза. Он кротко поворачивал голову направо и налево, не в силах, видимо, кого-то найти. Дровотык потерял свою остроконечную форму и превартился в худенького мальчика с заостренным лицом. Дроводуб в мальчика покрупнее, и он, когда сидел, все время раскачивался. Весельчак был совсем не весел, а серьезно опустил голову, кидая камушки вниз, в глубокое ущелье, по которому шумел ледяной поток.
- На тебя приятно посмотреть, - сказала ему Таня.
- Спасибо, - Весельчак замолчал, в нем появилась серьезность, от усилий, которых стоит восхождение.
- А вот, и Бабочка! - увидел он снизу по тропе что-то поднимающееся, как в длинном плаще.
Да, это была Бабочка, вернее, уже не Бабочка, а девочка! Бабочка сперва порхала от цветка к цветку и думала: "это мой домик, и это мой домик", - а потом устала, видя как вся группа шла вперед. Она вспотела, села на тропу и стала перебирать лапками за всеми, и вдруг чешуя с нее стала слезать, как панцирь, и она постепенно превратилась в девочку в темно-синем плаще с рукавами донизу. Так она и докарабкалась до верху и села, ничего не говоря.
- Есть не хочется, - посмотрел на всех Весельчак.
Все удивились: прошли так много, а есть совсем не хочется.
- Интересно, эти листья съедобные? - спросил никого Весельчак, оторвал ветку и стал жевать, - Ничего. Сладкая.
Все тоже стали их жевать.
Солнце завалилось за верхние холмы. Приближались сумерки. Вокруг все как бы неслышно гудело и встало, ожив на это долгое мгновение, вспыхнув бледно-фиолетовым светом. Холмы "загорелись" этим пульсирующим светом. Вокруг все, затихнув, источало силу. Живая тишина наполняла все. Вдруг порыв ветра подбросил ветки деревьев, у которых мы расположились, зашуршал листвой, и высокое дерево упало прямо перед нами.
- Вот это да! - воскликнул Весельчак, как будто получил подарок.
- Пошли!
Мы встали, и... все у нас поехало: холмы вдруг совершенно бесконтрольно поплыли в разные стороны, деревья стали шире и бледнее, как во мху, исчезли, остались только бледные силуэты, за которые мы хотели в страхе схватиться, но все проходили сквозь стволы, не задерживаясь. Говорить никто не мог, слышно было лишь мычание. И тут с гулкими ударами внутри нас пласты земли под нами стали расходиться, мы все сконцентрировались на гулких ударах и пошли. Впереди было плато из огромных панцирей, по границе дававших огромную темную тень. Мы с трудом на нее взгромоздились и пытались идти дальше. Было темно, но все видно. Из панцирей тяжело зашуршала темная вода. Она все пребывала и пребывала, с бульканьем вырываясь из тени границ панцирей. Один панцирь оторвался от основы и заходил на волнах, подхваченный водой. Мы с трудом влезли на него. Панцирь становился все больше и выше, из темно-серого он превратился совсем в темный, и там появилась светлая точка, она приближалась и росла, превратилась в дом с колоннами, на ней красовалась вывеска "Инкубатор", дом развалился, мы увидели самих себя, бегающих на четвереньках, читающих книги, открывающих дверь, это раскололось, и осколки медленно пронеслись мимо нас во все стороны, а на их месте огромный человек с одним центральным глазом, совершенно неоформленный, протягивал нас на руке, и мы там этого не замечали, совершенно спокойно делали "свои дела". Совершенно спокойно! Эта безучастность нас возмутила. Огромный серый человек повернулся в полоборота спиной к нам и пошел вправо вперед, сделал два увязающих, тяжелых шага и стал западать за горизонт, освещенный тусклым светом, протягивая ту ладонь, на которой были мы, появившемуся огромному бледному белому шару, и стал уходить в темную почву. Справа появилась пирамида с плоской вершиной. По ступенькам к нам бежал какой-то маленький человек. Бежал он, быстро перебирая ногами, а рука исполина протягивала нас к нему, но сам он уходил в почву быстрее и быстрее.
Стало видно, что маленький человечек необычайно красив, немного темноват лицом, у него большие глаза, которым можно доверить все без запинки, а правильное, умиротворенное любовью, лицо обрамляли длинные, темные вьющиеся локоны. Он сбегал вниз, а ступеньки все больше и больше освещались. Было видно, что он ничего не боится. Все растворилось. Шар тусклого света приблизился на два шага, там появились следы на какой-то поверхности. Она казалась рыхлой - след утопал глубоко. Поверхность изменилась, и мы увидели удивительно знакомые лица, которые мы сразу узнали, но то не были наши знакомые. Было страшно, до чего они были знакомы. Не было сил собраться и уйти от них. Они смотрели на нас, не мигая. Мы тоже. Появился туннель. На его движущиеся боковые своды нельзя было смотреть. Все исчезло. Появилась стена в горизонте пустыни с синим ночным небосклоном. На ней стояла женщина в тунике с сомкнутыми губами и непроницаемым лицом цвета песка. Она держала свернутый папирус. Почувствовав нас, она протянула папирус влево, к нам, он был цвета заката. Папирус вспыхнул и загорелся. За ним появилось арочное окно. Оно приблизилось. Внутри лежало облако. Темное облако фиолетового цвета. Оно заколыхалось и превратилось в купол, его засасывала даль темноты за ним. Больше мы ничего не могли видеть.

Когда мы очнулись, то с удивлением смотрели друг на друга. Мы видели друг друга впервые: мы были совсем другие. Не хотелось шевелиться. Мы лежали в странных позах на каком-то мельчайшем песке. Сколько прошло времени никто не знал. Но чувствовалось, что времени прошло очень много, было невероятно тяжело связывать разорванные временем события. В нас чего-то не хватало.
Сколько можно было смотреть - было песочное поле, переходящее в розово-оранжевые потоки как бы из дыма, идущего сверху вниз, а там, дальше, уже ничего нельзя было увидеть. Туда тяжело было даже смотреть. Так мы пролежали очень долго. Невероятная усталость создавала желание ничего не делать. Потом мы попытались встать. Но удалось только на четвереньки.
- Так, вот, это что Будущее? - догадался Бобер, похожий теперь на разведчика-могиканина. Слова его были тяжелые как предметы.
- Да, - задумался Дровотык, похожий на следопыта-ирокеза. Он сидел, скрестив ноги. Его лицо не выдерживало его серьезность.
Да, в Будущем встать в полный рост было невозможно, это можно было иногда в Настоящем, и еще увереннее в Прошлом, особенно в фантазиях о нем, где мы себя придумали.
Больше никто не хотел говорить, слишком много усилий это требовало. Все было как в вертикальном тумане. С трудом проглядывали холмы. Мы поползли к одному. Каждое движение стоило невероятных усилий, с каждым шагом давление все усиливалось. Выбившись из сил, мы сели на склоне холма. Таня просто так провела по пыли холма рукой, она необычайно легко сползла, и мы увидели Сашу, пишущего в повязке стихи! Он медленно поднял голову, посмотрел на нас и сказал:
- Б-будущего н-н-е-т!
Тут с другой стороны холма быстро вышла группа людей и бодро прошагала мимо нас туда, откуда мы приползли. Они были бледны, худы, с завязанными на поясе тряпками по колено, лица вытянутые, необычно странные. Они шли, болтая худыми руками, ногами разболтанно поднимая пыль, которая, оседая, расползалась.
- Пошли за нами, - бросил нам первый, еще один взглянул, и все молча прошли, легко владея собой.
Все были поражены. Как же им удалось так быстро идти! Там, где они прошли, следы быстро рассасывались и... не было Саши! Мы не могли следить сразу и за ними и за Сашей, и вот его не было! Встала долгая пауза. Наконец разведчик-могиканин усиленно захотел что-то сказать. Увеличив усилия вдвое, он молвил:
- Для Саши Будущее - это смерть. А это Будущее. Он здесь не может жить даже как мы, так как у него очень большая инертная личность, которой он живет. Может, за нее он поплатился Будущим?
Следопыт-ирокез кивнул головой.
- Я ничего не понимаю, - с усилием сказала Таня, похожая на эскимосского попугая Ару, - выходит, если имеешь личность, значит, не будет Будущего?
- Смотря какую личность. Если она настолько сильная, что избаловала своего хозяина, и он уже не очень-то хочет увидеть что-то еще, а это что-то еще открывает путь к тому, чтобы почувствовать Будущее, - сказал следопыт.
Таня нахмурилась, борясь со своей сущностью.
- А ты знаешь как вернуть Сашу? - спросил Локк, ставший очень похожим на статую Хранителя Молчания острова Пасхи, правда поменьше и живую. Хранитель смотрел на следопыта.
- Ему надо не беречь себя. Тогда личность уйдет, она любит ухаживать, а если это не принимают - она уходит, освобождая место перспективе, а не оценке, - следопыт замолчал, опустив голову, - а как его вернуть должен знать ты! - тихо закончил он.
Хранитель не хотел верить тому, что он слышит: у него оставались привычки, от которых он получал удовольствие. Когда что-то меняешь в своем распорядке, то с этим теряются и те эмоции, которые остаются теперь только долей воспоминаний и потому приятны.
Он покопал пыль склона холма: оттуда выбежал какой-то ребенок, он заплакал как бы в злобе и убежал, выкрикнув: "Где же мой Букварь!?" Потом обозначилась изящная форма Саши, даже со следом от повязки. В ней повисла записка: "Ушел в Элитарный Подвал к Хоботу. Ну, вас всех! Дыр-дыр-дыр-пыр..."
- А-а, значит, он где-то здесь, - Хранитель чуть-чуть почувствовал, что он хранит. - оглянулся и долго всматривался куда-то.
- Далеко еще один холм, - промолвил он как бы про себя и пополз к нему.
Все в недоумении поползли за ним. Следующий холм был далеко, к нему ползти было почти невыносимо.
Копнув его, Хранитель обнажил следующую картину: сидел Леша /Хобот/, сложив руки лодочкой и молчал. А рядом сидела Катя 1-я и как бы выискивала у него в волосах насекомых. Было видно, что они друг другу не мешают и не помогают, а каждый занимается своим делом. Увидев нас, Леша улыбнулся медленно и как бы скучно, а Катя отмахнула назад волосы.
- Хоббит я Хоббит, ну как мне додуматься!? - сделал гримасу Леша и постучал рукой по лбу.
- О чем ты хочешь додуматься? - спросила его Катя 1-я.
- Не знаю.
- Вот, как я. Я ничего не понимала раньше.
- А сейчас? - наклонился к ней Хранитель.
- Сейчас мне лучше.
- А мне почти также, - неуверенно сказал Леша.
Тут снизу, из подземного хода, к ним подлез Саша Ф-ф и улыбнулся как всегда при встрече.
- Вот, ты какой уж охотник стал, - посмотрел он победно снизу на Хранителя, - на Будущее охотишься? Не надо меня в Будущее сажать... как в лужу, хе-хе, - и он стал грызть свои ногти.
- Саш, а как ты оцениваешь окружающих? - спросил Весельчак. Он стал похож на рыцаря без права на успех, от чего его лицо приобрело налет мужества.
- По-разному, во всяком случае не так, как ты раньше.
- Мне кажется, мы думали недостаточно, я думал. А важность задевал я у тебя зря. Прости, - сказал рыцарь.
- Н-не надо. Я тебя понимаю. Чувствую.
- У меня было нежелание принять тебя. Поверить, что тебя можно принять. Чувствовал тебя, ты такой круглый и гладкий! Но я боялся принять - этому не давало что-то внутри. Я бы стал разрушаться. Я испугался.
- Ты боялся усомниться в ценности своего самолюбия. Вот теперь я начинаю тебя чувствовать, - сказал Сверчок рыцарю, вводя себя в их диалог.
- А что ты делаешь, когда увидишь недостатки других? - спросил могиканин Сверчка.
- Я? Ну, что я могу сделать? Мне что-то мешает поверить, что я могу помочь, - Сверчок задумался.
- Все думаю, если человек не любит другого, значит, он его уважает, - произнес он.
- Так, люди уважают друг друга, если не любят, - повторил могиканин. - Значит, идет только оценка логикой, что ли? И ты так делаешь.
- Да. Похоже. Я здесь соглашаюсь, так как вижу все иначе.
- Смотрите! - вскрикнула Бабочка, - Видите! - и показала на человека рядом со Сверчком.
Там появился и сидел на корточках человек, впервые виденный всеми, но удивительно знакомый! Он был чем-то похож на Сверчка, но больше, холеный и аккуратный. Улыбка игнорирования не сходила с его, сплюснутого почти в одной плоскости, лица. Он как бы ею играл и посмеивался над всеми, причем всех разглядывал с ярким превосходством, чему помогал и рост, даже на корточках!
Все старались понять, что произошло, слишком явно чувствуя это существо, и от этого чувства было еще более противно, его вовсе не хотелось испытывать. Это было испытанием чувств.
С появлением этого человека Сверчок изменился: он стал как бы ниже. Глаза как бы поддерживали другого, исчезли резкие сверчковые движения, не чувствовалась холодность от его присутствия. Он что-то постигал, внутри заполняя какую-то пустоту.
- Как долго я спал, - сказал он с внутренним спокойствием. Существо же, чем-то задетое, посмотрело на него своей плоскостью и отпрыгнуло куда-то назад. От него заходили волны пыли. Когда они угомонились, то все увидели за ними еще две фигуры /!/: маленькую, темную, всю в аккуратно закрученных черных локонах с ног до головы. Лицо приплюснутое сверху и снизу, с подведенными запуганными глазами и тремя диагональными ровными морщинами, плечей почти не было, ручки были короткие и все время выравнивали ровные локоны. Оно сидело на корточках, а ступни ног были направлены в разные стороны. Существо все время что-то бубнило очень вкрадчивым голосом другому, что сидело тоже на корточках. Это с доброй усмешкой круглого лица покоилось как на высоком круглом аквариуме и смотрело, что в нем такое творится, с таящим блаженством, совершенно не слушая того, который бубнил. Все смотрели на эту троицу маленьких великанов.
- Они во мне вызывают неприятное чувство.
- А у меня неуверенность и ненадежность.
- А у меня тревогу.
- До странности знакомые.
- Я, кажется, понял, - сказал неуверенно могиканин, -
м-может, это мой.., - и он показал на бубнящего.
- А?! Зануда! - вырвалось у озаренного Сверчка.
Встало смотрящее молчание.
- Он вышел из меня, вернее, вышло из меня, - его передернуло от представления его в себе, - я чувствую какую-то детскую незаполненность... То, что он у меня заполнял, было цветами, цветком. Белая Лилия, - произнес задумчиво могиканин.
А Зануда все бубнил и даже от бубнения еще больше пригнулся.
- Зануда и Бабочка прямо дополняют друг друга, - медленно начал говорить следопыт, - у Бабочки нет столько занудства, а у Зануды столько сдержанности. А так они оба терпеливы.
- Слушай, - с усилием обратилась Таня к следопыту, - а тебе приятно, что ты говоришь?
- Нет, - следопыт замолк.
- А кто же остальные? - с какой-то грустью и незаметным любопытством сказал Сверчок.
- Я не знаю, может быть, это не верно, но тот Хохотун - это ты! - мучительно ответила Таня.
-Я-а?! Ужас. Понимаю, кажется. Это что же, мое Самолюбие? Приятная встреча, даже смотреть не хочется.
- А этот - третий?
- А это, наверно, я, - поднял с трудом голову рыцарь, - Упоительные развлечения в "аквариуме".
Все были были поражены масштабами происходящего. Никто не говорил. Могиканин, рыцарь и Сверчок чувствовали и старались привыкнуть. На них нахлынули разбуженные воспоминания, которые были променяны на эти схваченные слабости.
Наконец Сверчок спросил:
- Выходит, Будущее - это восстановленное Прошлое, Детство? И, не дождавшись ответа, прибавил, - Да, это так.
- У меня были ясные представления, я был спокоен, но они никак не влияли на изменение моего жизненного пути, - сказал следопыт, - а теперь оно... что-то, меняется.
- Да. А я не чувствую, что здесь надо искать смысл жизни - сказал Сверчок, - Он во мне, это что-то настоящее... чувства.
- Это неизвестное - настоящее Будущее. От неизвестного оживаешь, - сказала Княгиня.
Во время разговора троица: Зануда, Самолюбие и Упоительные развлечения, - не обратила на нас никакого внимания. Нас для них как бы не было, мы были только фоном. Да и друг другом они не очень-то были заинтересованы, каждый занимался своим, ничуть не проявляя интереса к другому.
- До чего же они больше нас и кажутся сильнее, - с трепетом сказала Княгиня, - они заслоняли жизнь.
Из нее вдруг вырвалась маленькая стройная девочка с шарфом на шее вместо одежды и делала такие жесты, как бы, что бы ее не касались, привязывая к себе.
- А что же дальше-то будете делать? - спросила она. Таня с усилием подняла голову.
- А что ты хочешь? - "опять из области преданий или что-то наше", подумала Таня, глядя на притягивающую девочку.
- А о чем вы раньше мечтали?
- Сделать ДОМ! - как-то сразу вспомнил Леша.
И вдруг пыль перестала нас держать, мы стали проваливаться вниз, все быстрей, падать со страшной скоростью, заболел живот, в нем что-то сжимало и сжималось все больше и больше, а сам ты внутри сместился наполовину вверх к шее и к голове, без почвы было неприятно, теперь и ее стало нехватать, все время хотелось ее ощутить, поскорей, а ее все не было... Это стало самым главным, единственным желанием! Не было ни холодно, ни жарко, проходить пыль было не больно, но, казалось, что холодно и жарко... и хотелось, чтобы было больно. Что-то разорвалось внутри и какая-то часть нас взлетела. Ага, мы! И мгла...

Очнулись мы на твердой земле. Все валялись в совершенно разбросанных позах. Прошло очень много времени, мы это знали. Начали ахать и медленно шевелиться. Если человек к чему-то не готов, то после этого он начинает ахать, надо же как-то успокоить в себе самую главную учетную часть. Долго же мы летели.
Мы оказались на косогоре, в светлой выжженной солнцем траве, в которой кое-где красиво виднелись большие камни. А рядом стоял большой двухэтажный сруб! Дом был средней высоты и совершенно новый! Бревна были только что подогнаны.
Мы приподнялись и сели, но каждый уже держал в себе других и дом, думая, что все это значит и что делать? Мы поднялись и увидели у двери дома небольшого человека. Подходя ближе, узнали и наша сосредоточенность рассеялась: это был Свидетель.
- Вы собираетесь проникнуть внутрь? - спросил он, когда мы подошли. По нашим взглядам было видно, что "да".
- Я понимаю, но это опасно, я уже пробовал, лучше этого не делать, - сказал он, вертя на тонкой блестящей цепи ключи.
- Ничего. Открывай.
Мы открыли дверь, и перед нами предстало дерево из тумана. Линии тумана рисовали вверх ствол, закручивались кроной, завертываясь внутрь. А в нас стал говорить голос: "Если вы войдете, то вас ожидает ваше Будущее". Мы шагнули, и каждый исчез.
"А, так это Будущее. Ну, ладно, - решила Таня, - раз что хочу..." И увидела, ее охватило огромное черное небо, и она полетела в нем вверх. Увидела Месяц, подлетела к нему, села на него верхом и стала раскачиваться. Качалась, качалась на нем в лирике настроений, чувствуя, что кругом вечность, что под ней покоренная полетом бездна, прыгнула и полетела, ей встретились кричащие красные чайки, потом ее старушка-вампирка на пляже /где же ей еще быть/, что с ней делать - на ринг, партнером-старичек /тот выдержит/, пускай подерутся, им полезно, а то куда энергию девать, не на очередь же... в КАЗИНО. А судить будет мой тренер из яхт-клуба, он много говорит, прямо как судья, вперед! Вокруг собрались Кассиус Клей, Марчелло Мастрояни держал в режиссерском чемодане Федерико Фелини - видно было голову, и она все видела. Подбегали купающиеся, лысый следопыт говорил своему помощнику /бывшему Дроводубу/ в таком же виде: "А, это та, пироженица!" шли они в обнимку со своими париками. Старушка на ринге пыталась защищаться, а потом ударилась в брейк, где позвоночник вихлял за всеми ее изгибами. Пришел ишак и съел старушку. Марчелло Мастрояни тут же сел, обнял улыбающуюся девицу в загаре, чтобы не было стыдно, открыл чемодан, голова Фелини так и осталась, а его фигурка превратилась в бутылку Рок-Рома, он стал ее пить, это оказалась неочищенная нефть, он стал чернеть. "Его Девушка" сказала: "Я тебя еще больше люблю... ты такой же, как моя зависть...". Бабочка, ставшая девочкой Асэлью, скромно заходила в каждый университет, и к ней выбегал его ректор вместе с деканами, и эта горстка испуганно падала перед ней на колени и, ломая руки друг о друга, просила поступить именно в этот Университет на... международные сношения. Но Асэль топала ножкой и говорила: "А те-епе-ерь я поступлю на все факультеты э-э... не помню как они называются. И вы мне будете... отчитываться, как я учусь! А я пойду дальше". Придя в следующий университет, кинувшимся ректору и деканам, которые тряслись своими бородками, она сразу сказала: "А у вас я буду преподавать... экономику". "Но мы не осилим!" - ослиным голосом дрожал ректор. Всмотревшись в него, Асэль сказала: "Я осилю". Не осиливая более никаких возражений, ректор забубнил: "О-о, с-сила!" - беспринципно ломая себе руки.
Сверчок, выиграв в шашки у Шурика Дыбмана, в соседней зале защитил докторскую на звание чемпиона мира по математике. Квалификацию подписывал Исаак Ньютон.
А могиканин увидел, что он один в своей квартире, родителей нигде нет... и уже не первый год, а вокруг силуэты девушек в прическах панков. Каждая была изящна и застыла в своем изгибе. Могиканин подошел к одной, она обернулась - он увидел Наташу! Пошел к другой, коснулся плеча, она обернулась - Наташа! Побежал к дальней - Наташа! Они все были красивые, смелые - и все Наташи! Он стал разглядывать укрепленный врагом пейзаж, одевшись быком, задел хвостом дерево - пейзаж упал в море и стал растворяться, выпуская пузыри, из него поднялась заросшая голова Посейдона, и, ткнув с досады золотым трезубцем воду, он загудел: "Опять воду мутишь, проныра!"
Следопыт ходил по пуховой кровати и разглядывал на ней свои следы, тут же ступал еще раз, чтобы был еще след, вытащил кровать из бассейна в озеро, поставил грот-марсель и поплыл, за ним оставались его следы.
Леша был брит наголо и кимарил в медитации в одежде самурая на леднике, положа в изнеможении руки на электрогитару, ниже проплывал туман, парящий по хребтам Тибета. Чтобы он не упал, с одной стороны его поддерживал Джон Леннон в темном смокинге, похожий на китайца, а с другой - Катя 1-я, улыбаясь грозовой улыбкой всем воображаемым мужчинам. Поодаль стоял Саша с этюдником и рисовал с них картину "Первый день с Помпой", но почему- то там было синее море и ни одного корабля. "Хы-хы", - говорил Саша, выводя новую линию, из которой выбегали в синеньких капюшончиках от мороза гномики, бросали изумленный взгляд на быстро выросшего родственничка, теперь, из-за трудностей с устройством на работу, работающим волшебником. Говорили ему "хы-хы" и убегали. А вокруг них сидели лаоцзытики и смотрели на пиршество впечатлений. У каждого был такой же красивый лоб, как у их папы - Леши.
А Хранитель достал, наконец-таки, Вере тигра, но он был м-а-аленький такой, как ручной. После этого посадил всех в 15-ти местный микроавтобус "Юность" с видеопрограммами "Жизнь группы" и увез до Хан-Тенгри. Восходил на нее за руку с девочкой в шарфе, а связка болталась за ними, и Хан-Тенгри дрожал и утрамбовывался под его новыми ботинками. А когда дошли до вершины, он сел на трон и молвил: "Все, мной восхищаться!" Стал главным судьей и судил по-справедливости: выяснял кто прав, как Пан Тун, а потом говорил ему тихо-тихо: "Ты спросил "как я смог, кем я стал, кто я был", я сказал без запинки...ну, а ты повторил..."
Тане надоело, наконец, развлекаться. Да и какой-то страх вызывали такие развлечения: все делаю что хочу и это пугает. Какой-то фон испуга. "Это Будущее мне не нужно. Это Будущее мне не по зубам. Здесь нет гармонии. Во мне с ним нет гармонии. Это выход от испуга. Меня напугали - я вылетела в мечтах в это. И вот оно пережито и - не то!"
Она очнулась в избе. Ни ногой, ни рукой не в силах пошевелить, и думать не может, не то что говорить. Только смотреть на ровные изгибы бревен, лавки... Постепенно появились все и можно было двигаться и даже говорить!
- Неприятно, - сказала Таня.
- Что? - спросил затихши Леша.
- Я там, когда была... поняла. Люди придумывают себе что делать - ходят за занавесками в магазин. И им, именно, такие, красные, нужны, пишут книги - ведь это одиночество. Я это запомнила, мысль была, когда на месяце раскачивалась. Одно и то же, одно и то же. Писатель пишет - он хочет забыться, отвлечься от одиночества. Кому он нужен? А пишет - отвлекается, или на жену, разговоры с ней ни о чем - отвлекают, и становишься уверенней как-то. Потому как знаешь, что ты один, а отвлекся, связался с женой, друзья появились, когда увидели, что ты пишешь, то есть, совсем другие люди появились. А почему они появились - "почитатели таланта"? Почитать можно роман. Нет! Они тоже отвлечься хотят от одиночества. Он открыл, что "он сам" есть и хочет слиться с другими, а признания других, своих ошибок нет. И отстранился, а тяжело одному, когда чувствуешь, что один.
- Когда ты кому-то нужен, то недовольно так отвлекаешься, думаешь, "ну, зачем это" и идешь с нытьем внутри.
- А когда сказал так, тебе нужен кто-то?
- Да. Одиночество - как ненужные границы, - сказал следопыт.
- Что-то плохо.
- И не нужно отвлекаться на Гете. Нужна картошка, которую вместе готовишь. Те, кто отвлекались от однообразия на одно, другое, третье, и там успевали находить себе содержание, то есть удовольствие - облагораживались и им было интересней, захватывающе свободней.
- И они сердятся - как бы связываясь тем с детством, когда их любили, и они не были одиноки чувством и не создали еще одиночества, не умудрились отстраниться.
Во время поисков искренности с самим собой появилась девочка, маленькая, с правильным лицом и аккуратными ножками, в коротком платьице из сиреневых цветов.
- Акай! - крикнула Таня. Получилось это как из далекого мира.
Акай только посмотрела большими красивыми глазами на сестру. Она была как бы здесь, но совсем в своем мире, и он, светясь, еще не спал с ее плеч. Она колебалась: идти ли к Тане или остаться в своем.
Появилась еще одна девочка - повыше, постарше и чуть потолще. Лицо отдаленно напоминало потустороннюю человечность и какую-то нераскрытую искренность. Щечки были естественно надуты, а глаза, как подарок - смотрели на все исподлобья. Она молчала, только взяли Акай за руку. Девочки молча понимали ситуацию, но никому об этом не говорили. И никто их не спрашивал, самостоятельного ощущения было много и так. Даже имя не решались спросить.
После молчания, в котором мы искренни, оттого и чувствуем вечность, оттого и больше понимаем, пришелицы заговорили:
- Я ей верю и люблю, - и Акай заплакала в другую девочку, - но никогда ей об этом не скажу!
Стало больно до чего это была правда!
- Я ее люблю, люблю, она во мне, но она не моя, ну, что мне делать! Я ведь могу любить отдельно. У меня есть чувства мои. Они на островке, во мне! - она рыдала. Может быть, слезы искупляют вину другого за то, что он любит, но не так. Мокрые слезы горячей мольбы лились по щекам девочки, лились по ее душе. Она хотела остаться одинокой, чтобы обрести себя.
Таня не смогла подойти к ней, ее ломало. Она с мольбой смотрела на меня. Я подошел к девочкам.
- Акай!
Она, вся скрюченная, в слезах, открыла лицо мне и прильнула вся-вся ко мне и зашептала:
- О-о, как мне хорошо... с тобой! Никто не мучает!
Как мы чувствовали друг друга! Я видел как ее мир растекается на равнине, на бесконечной равнине желтого света! Как ей там было хорошо, в этой перине, где можно подпрыгивать и не приземляться, а медленно опускаться в свои мечты, которые не имеют никаких человеческих форм - они синяя ткань чудесного. Она таяла и растворялась в нем, обретая себя, ту, которой не давали жить, дышать этой гармонией упоения. И незаметные ноги и руки растворяются, от тебя остается только счастье, за которым здесь не разрешат охотиться, и он поддерживается и растворяется этим ничем, счастью не нужна поддержка, ему нужен толчек принятия!
Все смотрели, только веря в то, что происходит. Акай опустила одну ручку сбоку, прижавшись ко мне. Мы стали одним целым и смотрели на все единым ощущением. И тут ее прорвало:
- Милые мои, хорошие и любимые маленькие взрослые. Я долго думала и теперь только поняла, что не то... не так надо было думать, а через любовь и все спокойно, спокойно. И все будешь знать... о себе. Какая ты в огромном звенящем мире, как... как в воде раковина. Я чувствовала до этого одиночество, меня отстраняли, а я рвалась. Куда? Сама не скажу... в стенку, в белую полупризрачную стенку, думая, что она когда-нибудь поддастся. Я верила, что она поддастся. А что за ней? Ничего... ничего интересного! Это я поняла сейчас. Я вижу! Но надо было прорваться!
Все онемели.
- Как в сказке, - сказал, наконец, следопыт.
- Значит не нужно прорываться? - грустно спросил могиканин и опустил голову, не выдерживая напряжения воли.
- Да, не надо! - сверкая и переливаясь воскликнула Акай.
- Наше одиночество - это тот выбор, который предложили родители, а мы им поверили и приняли? - тихо, нерешительно двигался следопыт.
- Значит, они сами не знали, что выбирать, но им надо было что-то нам дать и они подсунули, что было, - сказал Хранитель.
- Потому-то так скучно было в Будущем. Вроде бы, все получаешь, чувствуешь, видишь, что пожелаешь, а нет чувства удовлетворения, - задумался помощник следопыта.
- Выходит, надо всем вместе быть в Будущем. И я же там все делал, как хотел, не думая о других, - сказал подвинувшись Сверчок, - так вот откуда такая скука! Вроде мечтаешь, мечтаешь, а дальше чувствуешь скуку и не знаешь как от нее отвязаться. Мне даже говорить не хотелось, после того, что я сейчас видел.
- То Будущее создано одиночками, и мы в него попали. Какие плоские мечты!
- А почему они туда попали?
- Потому что не боролись.
- Хоть кто-нибудь бы сказал, что надо бороться, я же об этом думал! - опечалился следопыт.
- Хоть кто-нибудь бы сказал, что не хочет более слабый стать сильнее, как более сильный. Для этого нужны усилия, а не только мысли об этом, - возразил ему помощник.
- Я пыталась туда попасть, в то Будущее, но только начала собираться, мне как-то это не удавалось, - впервые сказала вторая девочка.
- Да, мы, наверно, поверили тому, что нам говорили. А ты - нет.
- А что это за равнина? - глянула в окно Княгиня.
- Это гора "Зеркало", - ответила девочка.
- "Зеркало"? Странно... Гора? - протянула Княгиня.
- Я больше не могу так! - Таня вскочила.
- Может быть, попробуем, прогуляемся там? - тут же предложил Хранитель.
Мы вышли из дома. На природе было совсем иначе, но волшебство оставило свои прикосновения в нашем настроении. Все дышали какими-то волнами с привдохами, было какое-то переполненное дыхание.
Сколько выбирал глаз была равнина с понижениями, в которых висела тень, и повышениями, на которых высох луч света. Любопытство повело нас в путь. Когда идешь, начинаешь думать иначе и настроение прихватываешь иное, как будто в тебе что-то движется, как будто идет в тебе мысль по этой же равнине и делает такие же усилия.
- А как тебя зовут? - спросил Хранитель девочку.
- Тота. Я давно многое вижу, но не думаю об этом.
- Давно? А ты видела Фараона? - вдруг задал странный вопрос Хранитель.
- Да. Мельком... Он уходил с толпой... Скорей убегал из пустыни.
Все прислушивались к разговору.
- А ты почему не пошла?
- За ним!? Зачем, я парю. Я парила и мне ничего не надо было более. Я думала, что больше и не надо. Я была богиней, что может не есть, как смертные Фараона, потому парить и помнить! Но завидовала сестре Тиде - она ведь Хозяйка Вечности!
- А-га. Я, кажется...нашел...нить... Вижу. Я тебя почувствовал. В тебе есть древнее... Потому у меня возникли такие вопросы. Ты мне знакома...ты летаешь!
- Я тебя видела. Ты собирался что-то создать и поэтому тебе нужно было подчинение толпы людей, а для этого нужно поклонение. Но ты перестал бы любить, если пересилил себя... Так сказала Тида, я ее не люблю, но она мудра, поэтому ее приходится слышать!
- Она ошиблась. Я вспомнил. Давно-о это было. Госпид-я, как же интересно туда падать!
- Я хотел помочь землям Фараонов, я чувствовал любовь к этим просторам и я начал верить, что есть сила, у меня сила, вступить сюда!
- Да, так вот чем ты мне нравился!
- А, так это Тида сожгла свиток...!
Тота сразу замолчала, наклонив голову. Как раз в это время мы увидели начало вытоптанной среди сухих трав тропы. Мы встали на нее. Впереди появились две высокие женщины чуть ли не в два раза выше нас, с маленькими головами, в белых тончайших туниках. Не смотря на кажущуюся их внешнюю воздушность, от них не чувствовалась легкость. Они шли по обе стороны тропы и о чем-то спорили. Они не располагали к себе и в них чувствовалась сила. Невольно сравнивая силы, мы чувствовали, что не справимся с ними, но шли. Увидев нас, дамы резко замолчали и посмотрели на нас. В их взгляде было что-то холодно-зловещее.
- Ах, вот она! - отыскала правая Таню, подбежала, выхватила ее, как пушинку, из нас. Все было сделано легко и мгновенно, никто даже не сделал движения.
- Долго я от тебя не буду чувствовать уверенности! Почему ты ей только иногда даешь глоток свободы! - трясла она ее на уровне своего, как выточенного, вытянутого волевого лица с непреклонным взглядом.
- Но так нельзя, - растерялась другая. Ее черты были мельче, никак не объединялись в одну гармонию лица, она все время, как бы спохватываясь, судорожно делала вздохи с звуком "а-аз" и трогала край светлого локона у лба, как будто он сейчас отвалится, - надо подумать, ты не учитываешь чувства!
- Как не учитываю, я им, наоборот, даю простор, дорога открыта!
- Да, но чувства принадлежат другим настроениям, в нас есть и другое, когда его ценишь - так приятно!
- Так другое ведет к другому пути. А в результате бездействие!
- Я не знаю, но это приятно...я совсем запуталась, - сказала, сникая, левая.
- Ну! Ты-то как думаешь? - взглянула правая опять на Таню неизменным взглядом.
Таня была ошеломлена. Видно было, как в ней борются чувства, но выговорить она не в силах была ничего от шока.
- Пойдешь с нами? - стряхнула ее правая.
Все итак были ошеломлены, что выражалось в изумленных взглядах, застывших на них, а теперь и дух перехватило: Таня кивнула!
В тот же момент девы взмахнули туниками, и ветром смахнуло Таню на землю - они растворились. Никто не в состоянии был переварить ситуацию, хотя, мучаясь, пихая ее внутренне в лазейки сознания - слишком мало было сил, дамы держали всю ситуацию.
- Б-б-в-в-у, - потрясла головой Таня, широко упершись пальцами в почву.
Потом помогли ей медленно встать. Мы подняли головы-перед нами была гора! На горе сиял серебром буддийский дацан. Мы поднялись к нему, прошли между колонн входа и увидели в приглушенном свете зала монаха. Он пел мантру:
- Днем мучают себя, что надо делать задания, ночью зато их делают; себя не помнят, зато помнят касающееся других; себя любят, зато не любят родителей; знают, когда плохо, но не радуются, когда можно радоваться; того, что рядом, не видят - видят хорошо то, что вдали; своего взгляда нет, зато пользуются взглядом других; страдают не от своих решительных действий, а от того, что ничего решительного не делают; лицо немужественное, зато считают, что мужественны; верят, а того, во что верят, нет; ночью лучше бы спать, а они не могут улечься; думают, что отдыхают, а не знают, что такое отдых; ценят крохи времени, оставшиеся от дня, а не ценят времени своих дней; думают, что они умны, а их обманывают старшие; утру надо бы радоваться, а они не хотят вставать; вокруг жизнь, а они не видят; все должно быть обращено к сердцу, а у них к удовлетварению плоти; видят себя, а не видят /настоящих/ людей; в себе видят хорошее, а оно ничего не дает хорошего; богатства у них нет, а они не хотят узнать, как его получить; деньги, которые могут получить, не получают, зато тратят те, которые им не принадлежат; ничем не больны, но справки по болезни имеют; еще не работали, а чувствуют усталость; делают такое, что еще никто никогда не делал, и не делают такого, что делают уже давно, -
даос печально передохнул,
- хотят быть самостоятельными, но смиряются с мнением взрослых; радуются, когда видят друзей, а с ними не говорят; любят поспорить, а не спорят; считают, что у них все есть, а не видят, что ничего нет; надеются, что все впереди, но думают, что им это кто-то сделает; тревожатся, когда не из-за чего тревожиться; слушают того, кого не надо слушать; жалеют мелочи, а большого не видят; хотят поскорее стать взрослыми, а молодость не ценят; любят кого-то, но он должен быть всегда на расстоянии; нравится не человек, а свой образ об этом человеке; сами красивы, а считают, что уроды; считают, что у них нет талантов, а сами проявляют талант.
Монах замолчал, опустил бритую голову, свернул свиток, ступил назад и провалился, за ним что-то грохнуло, а на ярком полу остался валяться его свиток. Он колыхнулся и загорелся.