Путеводитель по Туманному Острову

Глава 1

Когда мне вернули дедушкины часы, они еще шли. Позолоченные, на цепочке, с поцарапанным стеклом на циферблате и гравировкой на обратной стороне: “Папа, ты лучший. С любовью, твоя Эм”.

Эм, или Эмили, как несложно догадаться, была моей матерью. Так что часы служили мне памятью сразу об обоих. Я смотрел на них и мне казалось неправильным, что они продолжают идти даже после их смерти. И чем дольше смотрел, тем сильнее мне чудилось, что в гравировке и на стыках корпуса я вижу бурые засохшие потеки, но, сколько ни пытался оттереть, они только становились темнее. Я тер мягкой тканью с мыльной водой, потом зубочисткой с ватой, смоченной в спирте, ковырял ногтем. Пока, наконец, не уронил часы, разбив их окончательно. Только после этого они уже остановились, но я продолжал носить их с собой в нагрудном кармане. Иногда по ночам, когда они лежали на прикроватной тумбе а я ворочался в постели без сна, мне казалось, что я слышу их тиканье.

В полиции сказали, это была автомобильная авария. Среди белого дня, на пустой прямой дороге между Абертоллом и Тьюдом, дедушкин двухместный оранжевый «орбис» на полной скорости съехал в кювет, перевернулся, проехал на боку с десяток метров и врезался в растущий у обочины вяз.

Я требовал провести расследование, предоставить доказательства, найти виновных. От меня отмахивались, переглядывались между собой – мол, писатель, возбужденное состояние, придумывает себе незнамо что. А я продолжал наведываться в абертолльское управление каждые несколько дней. Наконец, с видом, будто мне делают огромное одолжение, мне показали отчет коронера. Сердечный приступ, заставший дедушку за рулем.

- Сколько лет ему было? – спросил меня констебль, который и так знал ответ. – Под сотню, верно?

- Девяносто восемь, - нехотя ответил я, понимая, к чему он клонит. – Вы не знали моего деда.

В свои “под сотню” лет дед мог дать фору в силе и выносливости любому абертолльцу на пару десятков лет моложе. Утром – двухчасовая пешая прогулка по верещатнику до побережья и обратно, днем – работа в саду и по дому, вечером – посиделки в баре под шумные разговоры и пару стаканчиков сливового сока. Он не пил спиртное, мог нарубить дров для камина, покрасить в сотый раз забор, перестелить в сарае крышу – и все за один день, ни капли не запыхавшись. А потом, после сытного ужина, вдруг решить пойти в городскую ратушу, где каждый субботний вечер устраивали развлечения – от турнира по шашкам до танцев и выступлений местной любительской театральной труппы. Сколько себя помню, он никогда не выказывал признаков усталости или болезни. Ни разу не жаловался, не сидел без дела, не ворчал и не сердился. И было еще одно “ни разу”, о котором я тоже поведал констеблю, глядящему на меня с вымученным сочувствием на лице, сквозь которое просачивалось выражение “когда же ты наконец отстанешь”.

Ни разу за последние тринадцать с лишним лет, с того самого дня, как умерла моя мать, он не садился за руль «орбиса».

- Ну, знаете, как бывает… - полисмен пожал плечами и сделал неопределенный жест рукой, предоставляя мне самому додумать продолжение фразы.

Но я не знал. Не знал, как так может быть, что здоровый и довольный жизнью человек, с которым я разговаривал по телефону дважды в неделю – каждый вторник и пятницу – вдруг прекращает существовать. Не знал, что мне делать с преследующим чувством вины за то, что я уже месяц раз за разом обещал навестить деда, но откладывал поездку. Не знал, что мне делать теперь, когда я остался совсем один.

Похороны прошли как в тумане. Дед не был верующим, не посещал церковь, в завещании наказал «не лить слезы и чтобы рядом с моей могилой и ноги не было этого проходимца Флойда». Флойдом звали патера абертолльского прихода, который и сам не питал большой симпатии к деду и каждый раз при встрече плевался, называя его вероотступником и язычником. Поэтому хоронили дедушку не на абертолльском погосте при церкви, а на Кладбищенском острове, куда отправляли в последний путь всех бродяг, атеистов и просто чудаков. Старый Грэм, островитянин на все сто процентов, попадал сразу под последние два пункта.

Так что никаких прощальных церемоний не было. Кладбище, с каждым годом уходящее все глубже под воду и пегое от рано пожелтевшей травы, пахло сырой землей и увядающими цветами. Небо было затянуто пеленой после только что закончившегося дождя. У берегов, где еще лет десять назад была суша, из воды поднимались стволы ольхи и виднелись верхушки старых надгробий. На мне был мой лучший городской костюм, но почему-то именно я смотрелся глупо и нелепо среди парочки дедовых приятелей, одетых как попало – в желтые пластиковые дождевики, резиновые сапоги цвета свежей зелени и мешковатые свитера до колен.

После того, как гроб был опущен в землю, произнесены все необходимые слова, а в могилу сложены все погребальные дары (серебряная монета, ломоть черного хлеба и нож – это я помнил хорошо, но смысл их я успел уже позабыть, как и то, предназначались ли они самому усопшему, или же духам-проводникам), я просто развернулся и уехал. Нужно было наведаться в дом, привести его в порядок перед тем, как выставить на продажу, разобрать все бумаги и старые вещи, но я не чувствовал в себе ни сил, ни желания этим заниматься. И уж тем более невыносимо было стоять у зияющей в земле дыры рядом с тремя другими надгробиями.

Линда Оуэн, 5.36 – 6.05. Вторая и последняя жена деда, умершая до моего рождения. О ней в нашей семье упоминали при мне лишь один раз – чтобы сказать, что я никогда-никогда не должен спрашивать о ней.

Эмили Оуэн, 5.92 – 6.20. Моя мать, вернувшая себе и нам свою девичью фамилию после того, как отец нас бросил.