Путеводитель по Туманному Острову

Глава 3

Я проснулся от дребезжащего телефонного звонка. За окном уже успело стемнеть. Спросонья я не сразу сообразил, где нахожусь, и чуть кубарем не скатился с кушетки. Одеяло, накинутое на ноги, опутало меня, как щупальца губоководного спрута, не давая сделать и шагу. У меня ушло какое-то время, чтобы перебороть его и, пошатываясь, я побрел к кухне, откуда доносился звук. Телефон все звонил и звонил, пока я, натыкаясь в темноте на мебель, не добрался до него.

– Я нашел ее, нашел! – голос в телефонной трубке звучал приглушенно из-за помех, но я все равно поморщился от резкого звука. Я попытался потереть глаза и чуть не сбросил с носа очки, в которых, оказывается, спал все это время.

– Кого нашел, дедушка? – устало переспросил я. – О чем ты?

– Ты забыл? Как ты мог забыть? Она ждет тебя. Посмотри на тумбе, у моей кровати.

– Кто ждет? Ты вообще-то мертв, ты знаешь? – но в трубке уже шли длинные гудки, потом линия взорвалась шипением и плевками помех, и замолкла окончательно. А я остался один в темной кухне и пытался понять, как вообще оказался на первом этаже. Я с щелчком положил трубку на место, и тут аппарат зазвонил вновь. И я открыл глаза во второй раз.

Я все еще был в своей спальне. Дождь снаружи прекратился и я, не вставая, дотянулся до защелки, приоткрывая окно. Ворвавшийся в спальню ветер нес запах свежести и палых листьев. Я еще полежал некоторое время, приходя в себя после странного сна. Должно быть, телефон на первом этаже действительно звонил, если, конечно, его еще не отключили за эти месяцы. И утомленное дорогой сознание вплело этот образ в мой сон, добавив в него же и воспоминания о деде. Последний раз, когда мы говорили по телефону, он действительно радовался тому, что смог раздобыть для меня какую-то вещь, о которой, по его словам, я часто спрашивал в детстве, а потом забыл. Как я ни допытывался, он так и не сказал, о чем речь – мол, приеду и сам все пойму.

Это был наш последний с ним разговор. А на следующий день он сел в оранжевый “орбис” и разбился.

Я с трудом встал. В горле пересохло, щеки пылали, в правом ухе слышалось гудение, похожее не помехи в телефонной трубке. Вот и еще одно объяснение моему странному сну. Похоже, во время моего морского путешествия, меня действительно продуло. Я огляделся и заметил, что мой рабочий блокнот лежит на столе. Странно. А впрочем, я должно быть достал ее машинально, пока искал таблетки, и сам этого не заметил… Дедушкины часы лежали рядом, я бросил на них взгляд, чтобы свериться со временем. Два часа пополудни. Ах да, они же всегда теперь показывают два часа...

Прежде чем наведаться в дедушкину комнату, я решил спуститься вниз на кухню, проверить телефон и воду. Стоило мне открыть кран, как он затрясся, зашипел, и, пару раз всхлипнув и булькнув, пустил в раковину струю коричневой воды, густо пахнущей торфом. Я подождал немного, вода потекла чище, но все такой же тонкой струей. Я напился прямо из-под крана и пошел к телефону. В трубке была тишина. Значит, пока я спал, никто звонить не мог. Я пощелкал выключателем, но электричество, похоже, тоже было отключено. Сейчас, когда на улице прояснилось, в доме царил полумрак. Желтоватый свет из окна обрисовывал контуры мебели. Все было ровно так, как и в прошлый мой визит в… когда, в июле? Еще раньше? Я вновь почувствовал укол вины за то, что столько месяцев откладывал поездку к дедушке. А потом его не стало.

Кухонный пол, выложенный каменными плитами, матово поблескивал. Оранжево-красный обычно, сейчас в сумраке он казался цвета засохшей крови. У окна на подоконнике стоял горшок давно засохших примул, сухие лепестки и листья рассыпались по поверхности стола. Пустая раковина, пустой стол деревянный стол без скатерти, аккуратно задвинутый под него табурет. Дедушка не терпел в доме беспорядка. “Вдруг я умру, а тут такой бардак. Стыдно будет перед следующими хозяевами”, – смеясь, говорил он. Ну вот он и умер, оставив после себя чистоту и порядок. И кому от этого легче?

Я вернулся через гостиную к лестнице, и вдруг в углу краем глаза заметил его самого, сидящего в любимом кожаном кресле. Но нет, это была просто игра света и тени. Никого не было в кресле, только лежал сложенный клетчатый плед с кистями, а поверх – свернутая газета и очки, выровненные друг к другу чуть ли не по линеечке. Иногда стремление деда к аккуратности доходило до абсурда и неизменно доводило мою мать до белого каления, особенно когда он тайком от нее начинал переставлять местами только что убранные ею вещи, например, чашки и тарелки в кухонном шкафчике. Мать злилась, говорила, что больше ничего не будет делать по дому, раз она все делает не так и ему приходится потом переделывать. На другой день ситуация повторялась, только уже с книгами, или постельным бельем, или фотографиями, стоявшими в рамках на каминной полке.

В последний год жизни мать действительно перестала делать что либо вообще, только сидела между приступами истерии в своей спальне и смотрела в окно. Поэтому конфликт сошел на нет сам собой.

Я решил, что больше откладывать было нельзя. Документы, с которыми надо было разобраться, как и дедушкин “сюрприз” ждали меня в его спальне. Боясь, что опять передумаю и придумаю себе повод перенести дело на завтра, я взбежал по лестнице вверх и открыл дверь в дедушкину спальню, решительно вступая внутрь. И тут же замер на месте. Дом опять сыграл со мной злую шутку, заведя меня не в ту комнату.

Я оказался в спальне, которую мы долгое время делили вместе с сестрой, и откуда, по моему же требованию, я переселился в чулан. Я потоптался у двери, намереваясь уйти поскорее, пока на меня не нахлынули воспоминания, но все же сделал шаг к окну. Там, где раньше стояла моя кровать, еще были видны потертости на полу от ножек. Вторая кровать, на которой спала Гвен, стояла у соседней стены. Я вспомнил, как чуть ли не каждый вечер на нас ругалась мать, когда никак не могла уложить нас спать, а мы, набегавшись и наигравшись за день, продолжали дурачиться, кидаться подушками и рассказывать друг другу глупые, только что придуманные шутки, стоило ей сделать шаг за порог. “Угомонятся и сами уснут”, – говорил каждый раз дедушка, уводя мать из комнаты. Вспомнил я и другие вечера, когда я, сжавшись в комок, лежал, отвернувшись к стене и прислушивался к шорохам на соседней кровати, где ворочалось, шепталось и скреблось то, что моей сестрой уже не было. Следующее воспоминание – можете считать меня чудовищем – чувство облегчения, когда однажды утром меня разбудил дед и сказал, что сестры больше нет и она не вернется. Весь тот день я ходил по дому на цыпочках, боясь издать лишний звук, а дед рубил яблони, чтобы высадить на их месте рябину. Спустя еще месяц мать положили в лечебницу в первый раз.