Путевые заметки или 0,7 литра смысла

Глава 9. Аркан 8. Правосудие.

Весы, равновесие, центрирование, баланс, уравновешивание противоположностей, справедливость.

"Таро Тота" Алистера Кроули, Аркан Правосудие.

Третья тетрадь, рабочая, страница шесть:

Сама не знаю, как это записать и в какую из кучи моих тетрадей, но чувствую, что записать надо. Мелкая я совсем была, школьница еще, может десятилетка. Помню спросила дедушку, делал ли он что-то такое, о чем жалел потом. Понимала вроде, что герой войны, думала расскажет чего интересного, с приключениями. А тут… Он, наверное, мне сам и не думал такое дурёхе малолетней рассказывать. Я конечно уже тогда и в заговорах, и в травах понемногу понимала, но всё же мала еще была.

Почему рассказал? Кто знает… Наверное просто для науки, чтобы жизнь знала.

Рассказал он о том, как еще молодым был, горячим. Говорил, обидел его крепко один мужик из деревни. Обманул. Работал на него тогда Захар всё лето, с ног валился. Год был тяжелый, неурожайный, есть нечего, а тут еще как назло сестренка приболела, совсем плоха стала. Мать хоть и ведала в травах, лечила как могла, да что тут сделаешь, если голодно. Вот и напросился сам на работу. Думал, хоть какая копейка, хоть чем-то поможет, а тут вот как вышло. Обманул мужик. Заплатил гроши… Может и нос ему стоило за это дело расквасить, да разве вернешь этим сестренку…

Затаил Захар обиду, мамку стал просить, давай мол порчу наведем на обидчика, чтобы знали деревенские, чтобы впредь неповадно было… Мать Захара, пробабка мая, также Екатерина, хоть и знала всякие заговоры, одернула молодого, накричала тогда. Говорила, за всё расплата приходит. Кто ты такой, чтобы в чужую жизнь и Божий промысел свой нос сунуть?

Задумался тогда молодой Захарка, понимал, что мамка дело говорит. Если вредничать, то боком выйдет, и вернется еще большим горем, чем сам натворил. Крепко тогда задумался… Кто он и правда такой, чтобы просить о каком-то черном деле Бога и Высшие силы? Сам просить будет, а не повериться, не сбудется всё равно…

Чудная мысль тогда ему пришла, даже сам себе заулыбался. Мамке решил не рассказывать, отговорит еще, опять чего придумает. Решил, раз нельзя вредничать, нельзя о Беде просить, буду просить о Справедливом суде. И правда. Разве же это зло? Всем душам и рабам Божьим справедливый суд положен, по делам их, по поступкам. После смерти каждому ровно отмеряется, о том в каждой святой книге написано, на этом белый свет и держится…

Поверил Захарка в это крепко, всей своей душой. И каждый день, как мог, как умел, где с наговором, где с приговором, просил Высшие Силы рассудить их… Рассудить не потом, не в следующей жизни, не через детей и потомков, а прямо здесь и сейчас! Ежели и он в чем виноват, как сам Захарка думал, пусть и по нему шандарахнет! Знал, что прав, поэтому и просил, гордился тем, как ловко придумал все.

Дед говорил, что и двух недель не прошло, как у обидчика жена и дочка померли. Ходил тот мужик сам не свой, пить начал. Сам Захарка растерялся. Как бы зол ни был, не этого ему хотелось. Чем жена и дочка провинились? Дочка то, ровесница его, смешливая девка росла, улыбчивая. И Захарке тогда сказала, что папенька жадный стал от этого неурожая, несправедливо с ним Захаркой поступил…

Мамка его тогда тоже приболела. Крепко. Еле выходил. Хорошо, что в травах разумел. Если бы не это, сиротой бы остался. С той поры зарекся кому-то зла желать.

Оторваться от дневников смог только глубокой ночью. Словно в трансе поплелся на кухню, заварил себе кофе, уставился в окно на улицу. Жуть… Ощущение, будто подглядываю за кем-то. Эти мысли и записи чужой совершенно для меня женщины как-то необъяснимо вывели меня из равновесия, а ведь я даже третей части из всех записей не прочел! Мда… Нужно будет расспросить Володьку о ней что ли. Хотя… Опять же, какое мне дело до чужого человека и его жизни? Вообще, вежливо ли это с моей стороны?

Мысли путались, кофе казался особенно горьким, а привычная кухонька особенно неуютной и какой-то нереальной. Захотелось позвонить Володьке, позвать в гости, поделиться впечатлениями. Пусть ночь, всё ерунда, живем то на одной улице. Взялся за телефон и одернул себя – а вдруг он с Викой? Вот я хорош буду! Какими бы мы друзьями ни были, звонить ночью уже перебор.

Выдохнул. Надо как-то успокоиться, иначе не засну! Дневники аккуратной стопкой лежали рядом. Кроме тетрадей, исписанных округлым женским почерком в них оказались старые открытки, фотографии, чеки, почтовые марки и прочая мелочь. Видимо поэтому Степаныч когда-то и подметил, что всё это «бухгалтерия».

Я наугад взял одну из тетрадей, раскрыл. Внутри оказалось фото хозяйки. Пожилая женщина сидела на стуле в знакомом мне платке… Стоп… Почему он мне знаком? По спине пробежал холодок. Плоток с крупными красными розами, затертый старый халат в горошек, кофта, накинутая на плечи… Именно такой я увидел хозяйку домика во время своего внезапного «глюка».

К горлу подступил комок. Если до этого мне было неуютно, то теперь стало жутко. С детства не боялся темноты, а тут накатило… Ночь, фонарь за окном, отбрасывающий тени на кухню, какая-то непривычная сразу тишина… Стараясь сохранять остатки разума, написал Володьке смс. Если он не занят, то помог бы мне не свихнуться просто своим присутствием…

Беру в руку фотографию. Пытаюсь вспомнить. Может я ее уже видел в домике, поэтому так вышло?

Уже через пол часа взъерошенный сонный Володька сидел у меня на кухне, слушая мой сбивчивый рассказ: