Пути и маски

Глава десятая

ГЛАВА X

Граница Северного и Восточного морей – Минши, остров Рюй

У профессоров Академии между собой, как и у лучших студентов (скучных энциклопедистов без единой собственной мысли, вроде Нитлота), существовал особый безмолвный язык. Так всегда казалось Альену. В их манере говорить друг с другом, жестах, лукавых усмешках будто таилась принадлежность к высшему кругу посвящённых, избранных, которые приобщились к высокой жизни духа. Когда Альен учился – даже подростком, – он, конечно, уже знал, что никакого круга нет и что ему, например, нечего делать среди этих людей. Но впечатление не исчезло.

Недомолвки и многозначительные взгляды Бадвагура и Ривэна на второе утро плавания неожиданно напомнили ему об этом. Стало и смешно, и противно. Если бы Альен мог себе это позволить, он спросил бы напрямик: что, вдоволь насплетничались обо мне ночью? Но такая степень откровенности уничтожила бы всякую дистанцию между ним и мальчишкой-дорелийцем. А он этого очень не хотел.

Довольно долго Альен просто стоял и смотрел на горизонт. За ночь корабль ушёл далеко в открытое море, и суши не было видно – только серо-синяя даль, кончавшаяся туманом. Море в этом тумане плавно переходило в небо – или наоборот. Бескрайняя текучая пустота захватывала дух; холодное небо было чище красок в палитре. Альену не доводилось раньше плавать на настоящем судне под парусом – лишь на рыбацкой лодке, в детстве и во время странствий. И теперь он с удивлением прислушивался к своим ощущениям посреди этой пустоты.

Ему нравилось. Нравился тяжёлый от влаги, прохладный воздух, нравились переливы оттенков воды: пока прояснялся день, она из серой превращалась в синюю, а иногда поражала сапфировой голубизной или – возле островков и морских скал – становилась прозрачно-бирюзовой, напитанной золотыми прожилками. Должно быть, ближе к полудню там даже дно видится ярким и отчётливым – странная, непостижимо-простая игра природы… Русалки на исходе ночи скрылись где-то под днищем, так что, наклонившись, Альен мог разглядеть рыбьи стайки. Тогда в нём пробуждалось что-то полузабытое, мальчишески-хулиганское: хотелось, вытянувшись, без плеска войти в воду и вдосталь погоняться за рыбками.

Поймав себя на таком желании, он с недоумением улыбнулся и покачал головой: не время, ох, не время этого делать. Всему в Мироздании свой черёд, и он упустил те годы, когда имел право нырять в озеро за ракушками и полосатыми камнями для Алисии. Как бы бесхитростные живые твари не расплылись испуганно, почуяв в нём Хаос…

А может – просто почуяв его, подумалось Альену. Его – с его вечной рефлексией и идиотским самолюбованием. Всё естественное, живое и нормальное бежит от таких, и нечего списывать это на магию.

Он стиснул перила, рассеянно отметив, что так можно и всадить занозу. Здесь было спокойно – на деревяшке под куском ткани, затерянной в утробе текучего великана. Альену казалось, что он может стоять вот так вечно, чувствуя, как ритм пульса подстраивается под плеск волн.

«Вот почему мне так хорошо здесь, – понял он, прохаживаясь по скрипучей палубе, чтобы размять ноги. – Это время. Вот оно – совсем похожее на море, и наоборот. Только здесь можно почувствовать, как оно идёт – во мне и во всём».

От таких мыслей было и хорошо, и жутко, точно от мокрого прикосновения русалки – до лихорадочной щекотки где-то внутри. Учитель Альена (а заодно – друг и вечная мука) любил порассуждать о времени, о старости, о том, почему время выше и сложнее пространства… Иногда, дурачась, Фиенни вслух рисовал картинки из будущего Альена – представлял его осанистым, суровым стариком в окружении дюжины внуков и детей, трепетно внимающих каждому его слову за длинным столом. Тогда они оба смеялись, зная, что этому никогда не сбыться. Ничего более нелепого, чем себя в качестве отца семейства, Альен до сих пор не мог вообразить. Хотя Бадвагур, то и дело вздыхающий о своей робкой Кетхе, наверняка бы поддержал такую идею…

Даже плыть на другой конец света невесть куда, как теперь, – менее нелепо.

Фиенни…

«Прекрати».

– Фиенни, – вдруг произнёс кто-то совсем рядом. Альен вздрогнул. Голос мальчишки по-прежнему его раздражал, к тому же совершенно не гармонировал с этим именем. Всё равно что коверкать музыку мастеров из Кезорре на пастушьей дудке.

– Что?

Он обернулся. Ривэн стоял рядом, всё ещё бледно-зелёный от тошноты, и дожёвывал полоску вяленого мяса.

– Вы сказали это имя, милорд. Опять. Простите, что отвлёк от Ваших размышлений, – затараторил он, поклонившись. Альен поморщился.

– Что значит «опять»? – («Сон в гостинице», – тут же понял он и поспешно продолжил): – Ты понятия не имеешь, о чём говоришь.

– Я потому и хочу знать, милорд…

– Альен!

– …милорд Альен.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. За бортом сверкнул серебром хвост русалки (по оттенку чешуи Альен узнал ту, чьи немые песни слушал этой ночью), и Ривэн с ужасом отшатнулся.

– Нам ещё долго путешествовать вместе, насколько я понял, – примирительно сказал Ривэн. – Иногда полезнее разговаривать с людьми, чем с этими тварями… Простите, если забываю своё место…

– Ты забываешь своё место, – спокойно согласился Альен. Ривэн покраснел и со свистом втянул в рот остаток мясной полоски – зрелище было гадкое: он будто проглотил крысиный хвост. Впрочем, Альен сразу сообразил, что сам давно ничего не ел. Их содержательный разговор прервали запах дыма и покашливание Бадвагура, который поднимался на палубу.