Пять мужей по акции. Инструкция не прилагается.

Глава 1

Будильник в четыре утра – привычное дело, но все равно в это время мир кажется серым, холодным и абсолютно несправедливым.

Я тянусь в кровати, чувствуя, как привычно ноет поясница. Двадцать шесть лет – возраст расцвета, как говорят в рекламе кремов, но мои ладони с этой рекламой явно не согласны.

Подхожу к мутному зеркалу в прихожей. Из отражения на меня глядит Лида. Бледная, заспанная, с упрямым блеском в глазах.

Расчесываться некогда.

Я привычным жестом собираю светлые волосы в тугой узел и тянусь за старым ситцевым платком. Несколько ловких движений, тугой узел на затылке и рабочий шлем на месте. Теперь ни одна коровья кисточка не вцепится в пряди, и в молоко ничего не попадет.

На улице пахнет сыростью и навозом. На ферме уже вовсю кипит жизнь.

– Опять проспала, Лидка? – Надежда Петровна, доярка со стажем в тридцать лет, весело звякает пустыми бидонами. – Твои девчонки уже заждались, Зорька вон копытом бьет, вымя раздуло.

– Ничего не проспала, Петровна, – отзываюсь я, натягивая резиновые сапоги. – Просто кофейная пауза затянулась до бесконечности. Как там восьмая секция? Опять аппарат барахлит?

– А когда он не барахлил-то? – влезает в разговор молоденькая Ленка, шмыгая носом. – Степаныч вчера крутил-крутил, а толку? Орет как резаный, коровы пугаются. Слушай, Лидусь, ты слышала? Директор вроде премию обещает тем, кто план по жирности перекроет.

– Премию? – я усмехаюсь, входя в душное, наполненное теплым дыханием животных помещение коровника. – Ага, догонит и еще раз пообещает.

Запах силоса, парного молока и влажной шерсти окутывает меня, как привычное одеяло. Я подхожу к своей любимице, огромной, пятнистой Зорьке. Та шумно выдыхает мне в плечо, требуя внимания.

– Ну, привет, красавица, – я похлопываю ее по теплому боку. – Сейчас все сделаем.

Привычно присаживаюсь на низкую скамеечку.

В голове крутятся мысли о неоплаченных счетах, и что надо бы купить новые сапоги, и о том, что жизнь в двадцать шесть лет не должна ограничиваться хвостами и ведрами.

Закончив с дойкой, вывожу Зорьку на пастбище.

Утреннее солнце едва пробивается сквозь туман, а трава еще тяжелая от росы.

Мои резиновые сапоги хлюпают по раскисшей тропинке.

Остальное стадо медленно плетется следом, но Зорька сегодня сама не своя, задирает голову, принюхивается и вдруг резко сворачивает в сторону чертовой плеши.

Так у нас на селе называют странный кусок земли на краю холма, где не растет даже сорняк. Просто ровный круг выжженной пыли, который все обходят за версту.

– Куда тебя понесло, дура рогатая? – ворчу, ускоряя шаг. – Зорька, вернись!

Переступаю невидимую черту этого круга, и начинает твориться что-то странное.

Сначала пропадают звуки. Стрекот кузнечиков, мычание коров, далекий шум трактора… все отрезает, словно я нырнула под воду. Наступает ватная, давящая тишина, в которой слышно только мое собственное тяжелое дыхание.

– Пошли отсюда, – шепчу, хватая Зорьку за ошейник.

Но корова словно прирастает к месту, замирает в самом центре круга.

Под подошвами начинает вибрировать земля. Тонкий слой пыли взлетает вверх, и под сапогами проступают резкие, светящиеся багровым линии.

– Матерь Божья... – я пытаюсь отбежать, но ноги не слушаются.

Внезапно диск под нами становится прозрачным, как мутное стекло.

Глубоко под землей, в бесконечной темноте, вижу огромный зал, сотни зажженных свечей и крошечные фигурки людей в черном, которые стоят вокруг точно такого же круга. Они смотрят вверх прямо... на нас.

Реальность вокруг трескается с сухим, электрическим треском.

Гравитация бьет под дых.

Мертвой хваткой вцепляюсь в ошейник Зорьки, как за единственное привычное, что осталось в этом безумии.

Мы летим вниз, сквозь вихрь фиолетовых искр и чужих криков, а последнее, что я слышу из своего мира – изумленный и обиженный рев Зорьки.