Пять пословиц за венец

Сказ Третий, в коем косица даёт, забирает и вновь даёт

Круту хотелось бросить вожжи и заткнуть уши. Правое переднее колесо у телеги скрипело, не переставая. Умей он считать до множества, мог бы по одному только скрипу с сомкнутыми глазами сказать, как далеко они уехали. Отец ему говорил разобраться с колесом, но парень всё откладывал и откладывал работу в дальний кут — да так на скрипучем сам и поехал.

В довершение, на задке громко сопел Светик, и не мешали ему ни тряска, ни солнце, ни вспрыгнувшая на грудь кошка Сорока.

Крут обернулся, чтоб в очередной раз подивиться на мальца, и едва не зашипел от боли — одна борозда на спине, самая глубокая, треснула и закровила. Не на шутку разошёлся Твердята Годинович, порку сыну задал такую, какую взрослому парню уже стыдно получать. А всё одно — не по-отцовски вышло. Сбежал Крут, и пусть попробует теперь старый его достать и за кудри по избе проволочь… Парень победно оскалился сквозь боль.

— Ишь, разулыбался, — заметила проницательная кошка, усаживаясь рядом на козлы. — От одной юбки убёг, молодец. А куда убёг — подумал? К другой юбке.

— Ты не сравнивай, Сорока. За этой юбкой полкняжества охотников. А та юбка по мою свободу только одна. Ну… две.

— Три.

— Две. Третья за Светика идти собиралась.

— Спорь сколько хочешь, а я всё одно права, — заявила попутчица. — От волков убегал, да в берлогу попал. Как думаешь, вдруг это уже первая пословица на твоём счету?

Крут легкомысленно махнул рукой.

— Нет такой пословицы, ты её только что выдумала. И потом, я везучий. Найдётся кому вперёд меня влезть. Скорей уж этот обалдуй княжниным мужем станет, — он показал на брата.

— Скорее всего, ни одному из вас им не стать. Тогда что? В Сырые Глины вернёшься?

Парень перестал улыбаться и сказал резче, чем хотел:

— Никогда.

Кошка посмотрела на него искоса и на сей раз смолчала. Она прыгнула с козел на оглоблю, прямо на ходу пробежала до конца и перебралась Ночке на холку. Кобыла недовольно всхрапнула, но Сорока только вцепилась крепче коготками и прошипела:

— Иди смирно! Тогда и усядусь.

Ночка была бессловесная и ничегошеньки не поняла. Она дёргала шкурой, хлестала хвостом, мотала глупой головой — всё без толку. А Сорока, качаясь из стороны в сторону, пыталась устроиться на Ночкиной широкой спине. Картина была уморительная, и Крут вновь улыбнулся.

— Да хватит тебе её терзать, — пожурил он беззлобно. — Иди лучше глянь, что нам матушка в дорогу дала.

Вместо того, чтобы вернуться по оглобле, Сорока оттолкнулась от Ночки и перемахнула в телегу одним длинным прыжком. Кляча заржала и рванулась, заставив Крута как следует повозиться с вожжами, успокаивая её.

От рывка проснулся Светик.

— Мы где? — спросил он первым делом.

— К Дубовому подъезжаем. Ты ещё приляг, вообще всё проспишь, — ответил Крут.

А кошка уже шарилась по котомкам.

— Лук, хлеб, курятина вяленая, сыра кусок… Фу, тёплый! М-м, рыбка… Тряпки, тряпки, тряпки, лапти, ещё лапти… Косица без двух рубчиков… О, свинячьи ушки, это мне, что ли?

— Навряд, — сказал, зевая, младший брат. — Разве только ты её предупредила, что с нами пойдёшь. Я вообще-то и сам ушки люблю, дай-ка…

Сорока и Светик стали ругаться из-за ушек, а Крут подумал, что надо бы в Дубовом колесо проверить и Ночке попонку какую купить, а то вон уже, вся спина в полосах. “Как у меня”, — мелькнуло в голове, и он горько усмехнулся.

Ну ничего. Больше никогда.

Становище Дубовое встретило их зноем и гомоном ярмарочного дня, непривычно визгливым — бабских да девичих голосов в нём стало куда больше, чем обычно. Ещё галдели гуси и куры, о чём-то споря, и некоторые из них нет-нет да и выругивались человечьим языком. Одна проходящая мимо ослица, тянувшая небольшой возок со шкурками, чуть не наехала на Ночку и прогудела:

— Куда прёшь, дылда?

На что Сорока разразилась шипящей бранью, и до того крепкой, что даже Неждану дома так говорить не позволялось. На шум тут же подошёл ражий детина, оружный и с грозной мордой.

— Стоять! — рявкнул он. — Куда заехал, голодранец? Я же вижу, пустой ты. Поворачивай, а то сейчас своей телегой все ряды растолкаешь! Вон туда, на лужок. — И он махнул куда-то вдаль, где меж домами виднелись возы и стреноженные лошади.

Крут приложил ладонь к сердцу, широко улыбаясь.

— Не серчай, не сообразил я. Тотчас уберёмся. Подскажи только, где бы мне найти попонку кобыле и какие сапоги покрепче нам с братцем.

Послушание и дружелюбный тон Твердятича немного смягчили детину. Он смерил братьев снисходительным взором.

— Попону вон там, третий ряд от края. А сапоги… Наплети лучше лаптей себе. На сапоги тебе серебра не достанет.