Пять пословиц за венец

Междусказие Пятое. Ратко

Сжималась и разжималась на чарке рука Ратко. Мочи нет, как хотелось выпить, но он всё колебался. Не его черёд караулить, и он сам пришёл в корчму и велел подать браги. Но хмелеть так рано поутру, да ещё и в одиночестве… Корчмарь поглядывал на него с недовольством. Эту брагу полагалось пить горячей, и ему не нравилось, что гость позволял питью остыть.

А Ратко далече мыслями унёсся.

Страшен оказался Хамза. Речич сперва полагал его просто вспыльчивым. Ратко ли не знать, он и сам скор был на руку. Ввязаться в бой с семерыми и из чистого упрямства не отступать, пока тебя не вынесут — это он понимал. Ударить своего толмача по зубам за плохую работу, из-за которой пришлось попусту вступать в бой семерыми — в том тоже смысл был. Но то, что увидел он на закате во дворе гридницы, было… безумие, иначе и не скажешь.

Когда он выскочил во двор, княжич уже ушёл, и его дружинники уносили своих погибших. Безумие, казалось, и на них разошлось. Ратко пытался их тормошить — как об стенку горох. Отчего так безропотно встали они на смерть, отчего так спокойно глядели на тела своих товарищей? Да ежели бы Яробой-князь своим ближникам повелел под дубинку головами становиться, они б его скрутили и в палаты увели, да за Груздём послали бы, чтоб поглядел, не околдовал ли кто князя. Верность верностью, а своя голова на плечах должна быть. Как же без неё службу-то нести? А эти — ну точно теля на убой перед своим Хамзой встали. А тот убил двоих и переступил через тела, как через сломанные вещи.

И вот ему-то — Любонегу Яробоевну отдавать?

У Ратко свело зубы, и он только теперь понял, что всё это время ими скрежетал. Он глубоко вздохнул и сделал обжигающий нутро глоток.

Нет, если женится Хамза на ней, Ратко пойдёт и убьёт его. И не важно, что с ним после станется.

Он встал из-за стола, взял недопитую чарку, оставив взамен серебряный рубчик, и вышел. Странной стала княжна, и гридень за неё тревожился. Он не может всё время быть рядом, он должен отдыхать, иначе какой из него защитник. Ещё и бояре головы поднимать стали… Одна надёжа — бранова Свора.

Ратко пересёк две улочки и зашёл в белодольское святилище. Остановился перед кленовым идолом Брана с шеломом на голове, поклонился низко.

— Бране ярый, прими моё подношение, — молвил он тихо. — С благодарностью я к тебе пришёл, и с мольбою. Береги княжну! Если я не сдюжу, на тебя одного надеюсь.

И тонкой струйкой стал лить брагу на подножие идола. А когда оставалось несколько глотков на донышке, вдруг остановился. Дрогнула рука и замерла.

Ратко отступил на шаг и медленно повернулся к другому идолу. На вырезанном из ольхи челе лежал цветочный венок.

— Благая Лелея, любви владычица… — начал он, да так и не смог договорить.

Закрыл глаза, прижал руку к сердцу и отдал остатки браги ей.