Пять пословиц за венец

Сказ Седьмой, в коем Сорока темнеет внутри и светлеет снаружи

Горисвету в детстве всегда виделось в Ночке величие. Могучая и добрая, кормилица и помощница, и не единого бранного слова. Теперь он с ужасом осознавал, до чего она может быть бесполезна.

Не то кобылка плоха, не то он сам — не ездок, но дело у них совсем не ладилось. Крутов серый уверенно выбирал путь меж корней, ветвей и зарослей, каким-то дивом ставя копыта так размеренно, словно по ровной дороге ступал. Ночка шла неловко. Где спотыкалась, где сбивалась с шага, где проходила под свисающими крючьями веток, и младшему Твердятичу приходилось пригибаться.

Он пытался её направлять и понукать; становилось только хуже. Сорока, маленький комок злости и беспокойства, шипела и впивалась когтями в мохнатую спину лошади, иногда переходя на человечий язык, но это не помогало.

Досадная правда просилась на ум — Ночка была тягловой, а не верховой.

— Ну же! — стонал парень шёпотом, — Ездил ведь брат на тебе как-то… За татями погнался даже. Крут!

Кричать шёпотом было так же бесполезно, как стонать, а звать в голос было нельзя. Густые кроны укрыли их от Змея Смертича, за кряжистыми стволами дальше трёх аршинов ничего не было видно, но звуки в лесу разносились далеко. И он справлялся с непривычной к седоку лошади сам, как мог.

Скоро Горисвет перестал видеть спину брата. Затем пропали звуки копыт серого. И наконец потерял и след, по которому тщился провести глупую кобылу.

— Сорока, а мы туда идём? — спросил он вполголоса, обернувшись к ехавшей на крупе подруге.

Та обеспокоенно прижала уши.

— Не пойму… Всё одно не останавливайся. Лучше я в лесу заплутаю, чем вернусь к Змею.

Горисвет сцепил зубы. На плечи тяжёлым плащом лёг страх, объял его, точно водяница утопленника, и парень злобно затолкал его в дальние закрома разума. Надо было просто двигаться дальше. Крут не пропадёт. А они с Сорокой… Ну лес и лес, есть чем насытиться, есть чем укрыться. Всё равно их путь в Бел Дол идёт, ежели что, там и встретятся.

Когда солнце перевалило зенит, чугунный кулак тревоги в его груди постепенно разжался.

— Оторвались? — подал он голос, осмелев.

— Угу, — пробурчала кошка.

— Тогда знаешь, что… Я тут подумал, может, это… слазишь на дерево, глянешь сверху, далеко ли дорога?

На ближайший ствол она перемахнула прямо с ночкиного крупа. Унёсся ввысь под крону тихий скрежет её коготков. Горисвет задрал голову. Она была ловкой, точно белка, вон уж на другое дерево по веткам перепрыгнула. Скоро она потерялась в листве, а потом примчалась из кустов откуда-то с другой стороны.

— Змеину полянку вообще не видать, думаю, о нём можно забыть. В той стороне поля видно, — молвила она угрюмо, и Твердятич вздохнул.

— Эх, Сорока… У меня тоже сердце не на месте… Но я думаю, Крут тоже выберется. Выбрался.

Не ответив, кошка вернулась на прежнее место и сжалась в беспокойный клубок. Ещё дважды она взбиралась на деревья, а Горисвет безостановочно боролся с лошадиной упрямой глупостью, но на вечерней заре они всё же вышли к пашням.

— Где поля, там и становки, так? Да, вон крыши вдали, гляди, Сорока!

Парень спешился, и они побрели вдоль горящих рыжим светом полей, отбрасывая длинные синие тени. Твердятич то и дело озирался в сторону леса, высматривая силуэт Змея. Небо быстро темнело и было совершенно пустым.

— Странно, — сказала вдруг кошка. — Посмотри вокруг.

Он вгляделся. Заросшие, неухоженные пашни. Колосья ржи в самом соку стояли не убраны. Где-то их были целые острова, а где-то лишь редкие колоски высокими стрелами торчали над густым разнотравьем. И ни снопа, ни хоть какой вязанки. А над крышами незнакомых становков вился только один дымок.

— И не странно вовсе, — догадался Горисвет. — Змей же говорил, что речичи со всех ближних селений снялись.

— Не понял, дурья голова? Это кто там такой живёт, кому Змей Смертич не страшен?

У Твердятича зашевелились волоски на шее, он остановился, чувствуя, как сызнова накатывает страх, а с ним отчаяние и кипучая обида.

Что же такое-то? Сперва их ограбили, потом кровь выпустили, потом мало не съели, потом они потерялись, и что ещё теперь? Дурацкая княжна белодольская и дурацкие её капризы! Женихалась бы по-человечески, он бы тогда дома остался и горя не знал!

Кроме отцовских колотушек, разве что… И Миланы, которая сквозь него на Крута глядела. И работы бесконечной.

Он задумчиво помял подбородок и заметил, что волосков на нём стало больше.

— Ладно, Сорока, пошли. Мы-то Змею тоже не по зубам оказались.

— Ой, рубака нашёлся. Мы его обхитрили, а не одолели, — заметила кошка. — Давай лучше околицами пройдём и заночуем в поле.

Страсть как хотелось поспать под крышей, хотя бы в одном из брошенных домов, но Горисвет с Сорокой согласился.

Но чуть только собрались они свернуть с дороги на задворки, статная дородная женщина заступила им путь.

— Ну-ка, ну-ка, — молвила она, склонив набок голову, убранную в незатейливую кику. — Непростой мальчик.

“Это её что ли Змей Смертич боится?” — усомнился Горисвет. Женщина улыбалась, и тёплые лучики морщинок разбегались из уголков её глаз. Она подошла и стукнула пальцем ему по лбу, и второй раз — чуть в стороне от первого. Твердятич моргнул от неожиданности.