Пять пословиц за венец

Сказ Восьмой, в коем травы от Дождя гибнут

Тепло и спокойно было Любонеге. Она сидела на лавке в саду, медленно водила пальцами вокруг жемчужной пуговки на платье и чувствовала, что всё с ней будет хорошо.

Вышерад Володаревич окружил её такой заботою отеческой, какой она от самого Яробоя-князя не видывала. Батюшка любил её крепко, но не сказать, что нянчил. А боярин что ни день присылал ей подарки да угощения. То пышки с затейливым вареньем, то шаль, то подушки в дополнение к перине. И от всех его подарков веяло умиротворением.

Иногда, правда, просачивалось сквозь дымку… что? Тревога? Нет… Раздражение?

Да, раздражение. Ратко так и мелькал постоянно пред её очами. Злобным стал, мнительным. Чуть момент выпадет, он у княжны над ухом, против Вышерада предостерегает. И ведь его послушать, вроде и убедительно толкует. Но спроси самого боярина, и он тоже дело говорит. И обоим Любонега доверяла.

И что-то ещё. Она о чём-то ещё хотела подумать…

На лавку к ней по обыкновению подсел Вышерад. Золотое шитьё на его одеждах поймало солнечные лучи и бросило в лицо Любонеге. Она закрыла глаза.

— Скверные новости, государыня, — накрыл её тяжёлый голос боярина. — Совсем не справляются люди с жатвой.

— Совсем не справляются? — эхом повторила она.

— Конечно. Сколько мужичков ушло руки твоей искать.

Княжна погрустнела. Не хотела она такую беду на речичей накликать.

— Жалко… — тихонько ответила Любонега и шмыгнула носом.

— И еды в Бел Доле не хватает.

— Не хватает…

— Мужички-то, государыня, всё прибывают и прибывают. Кормить их надо. Селить где-то.

Он протянул руку сорвать яблоко, и тень его руки была так обширна, что закрыла княжну целиком.

— Я вижу, как ты себя коришь, девочка. Ты думаешь, что во всём твоя вина, — сказал Вышерад и единым махом половину яблока откусил. — И ты знаешь, что не справишься. Бел Дол скоро будет полон голодных, бездомных и обиженных. И каждый мечтает стать князем. Не дошло бы до душегубства… Эх, не справишься…

Мрачную картину он нарисовал, и Любонеге стало совсем тоскливо.

— Батюшка-то твой указы раздавать горазд был, а уж как их исполнять, так… Впрочем, что воду в ступе толочь. На вот, поешь.

Любонега принялась за надкушенное боярином яблоко. Прав был Вышерад. Во всём прав. Из-за неё в Бел Доле скоро совсем жизни не станет. Явятся к ней сотни и тысячи, всяк с прошением, всяк с ожиданием… Как ей перед ними ответ держать, если только одному она сможет дать согласие. Да и то — кому? Как узнать, у кого сбылись пословицы? Наверное, у Хамзы у первого сбудутся.

Ах да. Хамза — она хотела подумать про Хамзу. Только бы не он!.. Пробитые черепа еничаров встали вновь перед её взором, и у девушки во рту загорчило. А потом она поняла, что давно уже сидит одна, и яблоко сгрызено до самых семечек. На Любонегу нахлынуло облегчение. Что это она, в самом деле, распереживалась, это же просто семечки горькие. Девушка улыбнулась.

Пополудни Вышерад пришёл снова, большой как солнце в своей золотой свите. Княжна впустила его, рассеянно удивившись, почему она всё ещё в трапезной. Слуги давно всё унесли и теперь снимали скатерти. Когда она успела покинуть сад и пойти трапезничать — не запомнила и вовсе.

— Опять ты, государыня, вся в печалях, — пробасил боярин. — Знаю, тяжко тебе одной на себе отцовскую ношу нести. Не по силам она тебе, не по твоим хрупким плечикам выкована.

Любонега обхватила себя за плечи и поняла, какие они и впрямь у неё тоненькие.

— Ты не бойся, я тебя выручу. Мужички пришлые пока могут на моей земле пожить. Как раз и с сенокосом подмога будет. Благодарна будь, государыня княжна. Кроме меня никто о наших землях не позаботится.

— Я благодарна…

— Вот и славно. Подпиши указ.

Невесть откуда в руке оказалось перо с чернилами, на стол перед ней лёг уже подготовленный указ. Взор Любонеги блуждал по строкам не по порядку. “Дня третьего, месяца… моей руки искателей временно… сим повелеваю… Вышераду Володареву сыну… отрядить…”

Девушка занесла перо над крупными и ровными буквами, и тут листок у неё выхватили.

Ратко.

— Не спеши, государыня, — молвил он с напором и тревогой. — Покажи сперва кому доверенному.

Это было разумно, и Любонега хотела согласиться. Но боярин вдруг жахнул по столу огромным кулачищем.

— Да ты кто таков, гридень?

Ратко насупил брови, другая его рука сжалась на древке совны. Воздух будто запах грозой.

— Я княжны верный слуга. На верность ей клялся. А ты ей кто, боярин?

За спиной Ратко зашевелились прочие дружинники. Вышерад не испугался.

— Коль слуга, так и служи. Стой у двери, как тебе полагается, а в государственные заботы носа не суй.

— Что-то не нравится мне, как ты её донимаешь заботами своими. Горюет она, не видишь, что ли?

Любонега растерянно озиралась, ища понимания и спокойствия. Под расписными сводами трапезной стало тесно — явилась собственная дружина Вышерада. В последнее время они всё время на глаза попадались.