Пять пословиц за венец

Сказ Девятый, в коем длань отца куёт кузнеца

Ожесточённо корил себя Крут за слабость. Как он мог уснуть! Братишку меньшого потерять! Он бродил по прилеску часами, то и дело заходя вглубь, и искал. Сперва опасался звать в голос — не накликать бы Змея Смертича. А потом наплевал на всё и кричал, покуда не сорвал горло. На него раз выбранилась раздражённая зайчиха, заявив, что никаких цветиков тут нет и не видывали, а сорокам и вовсе тут делать неча. Но больше никакого толку от поиска не было.

— Сорока — это кошка, — поправил он хрипло.

— Тем хуже! — проворчала зайчиха.

— Послушай, — молвил Крут и на миг вжал лицо в руки, стараясь затолкать обратно отчаяние, готовое пролиться через край. — Я брата потерял тут. И подругу. Может, ты видела кого? Может, слышала? Может, знаешь кого-то, кто видел или слышал? Ну помоги ты, будь ч…

Он запнулся, и зайчиха насмешливо фыркнула.

— Что, человеком? Ладно… Что ж я, не понимаю что ли. У самой братьев сот пять с полтиной. Видели тут мальчонку, а при нём кляча и кошка. Они в страшные становки зашли, куда мы не ходим…

У Крута завязался узел в животе.

— ...но одна полёвка сказывала, что они каким-то чудом вышли из становков невредимыми и дальше по большаку отправились.

— Дальше — куда?

— Мне почём знать, куда вам всем в последнее время приспичило… Следить ещё за вами, плоскорылыми. У меня вон — зайчата. Ладно, иди уже.

Несколько селений, что завидел он ещё издали, Крут обошёл. Уж очень не понравилась ему зайчихина обмолвка. Остановился только раз у одних становков, где почему-то колодец стоял поодаль. Напился сам, напоил серого, которого решил назвать Ястребком, да и двинул дальше. Светик выбрался, слава… кому, да Белолику, пожалуй, который на малого глаз положил. Или Брану, которому они со Сворой прошение передавали. Но Крут всё равно ехал понурый.

Цель была бессмысленна. Княжна и княжество. Первую он в глаза не видывал, а второе — в гробу видал. Раньше он хоть думал, что защитит братишку в пути, но теперь и этой цели перед ним не осталось. Только призрак псов Брана, грозящих истребить его семью.

Хотя… Может, матери так было бы легче.

Твердятич заглянул вглубь своей души и обнаружил, что если бы не старший брат Неждан с женой, Крут бы всерьёз задумался, не остаться ли дома, чтобы Свора пришла за родителями. От этой мысли сделалось холодно.

Он остался один. Какой есть — битый и озлобленный. Некому было отвлечь его от тёмных мыслей и не перед кем было лучиться показным весельем.

Когда зарядил дождь, Крут, наконец, решил искать крова. В ближайшем по большаку становище его никто не захотел приютить. Молвили, больно много вас, путничков, каждоденно в двери стучится. Твердятич понимал и не жаловался. Попросился только наудачу в кузницу, стоявшую на отшибе.

Хозяин, крепкий мужик с жилистыми руками, смерил его, вымокшего, хмурым взглядом, особливо задержавшись на красавце-коне, вздохнул и протянул пудовую ладонь.

— Шестак.

— Крут. — Сыроглинец пожал ему руку.

— Проходи. На кузне поможешь. Жена, иди коня прими у гостя! Ты, Крут, перекуси, отдохни немного и за работу. — Он впустил Крута с Ястребком за ограду. — Жена!!!

Из дома выскочила женщина, худая, будто голодом морили. Одной рукой она надвигала на склонённую голову плат, а другой — подбирала юбки над мокрой травой. Крут почтительно поклонился и передал ей поводья. Миг поколебавшись, кузнецова супруга бросила подол.

В доме Шестак сразу уселся за стол, уперев шуйцу в колено, и принялся постукивать по столу в нетерпении. Крут, умывшись, с позволения хозяина сел рядом.

— Куда путь держишь — не спрашиваю, — молвил он со смешком. — Туда же, куда и мой подмастерье. Расскажи лучше, какие новости по миру.

— Да какие… — Крут улыбнулся, взлохматил подсыхающие вихры. — Зайцам в лесу сороки не нравятся, вот все и новости. Плутал я, Шестак. Давно уж с людьми не разговаривал.

Кузнец крякнул, сверкнув на парня исподлобья синими глазами.

— Ну, будем надеяться, что работник из тебя лучше, чем рассказчик.

— Было б что рассказывать, хозяин. Ограбили меня разве что.

Твердятич поведал Шестаку, как на них с братом ночью тати напали. А потом для верности соврал, что увёл у них коника. Ястребок-то был явно не по седоку скроен. Крут понадеялся, что простой селянин скорее одобрит его, чем осудит, если решит, что тот воров обворовал.

Кузнечиха вернулась, подала им квасу с хлебом и луком. Твердятич думал, что хозяин не хотел начинать трапезу без неё, но она поставила тарелки и отсела на лавочку у стены, так и не подняв головы. Нехорошо зашевелилось у Крута нутро. Как знакомо прятала она лицо… Он поднял глаза на Шестака: тот знай себе ел. Ничего ему Крут не сказал, будто язык к нёбу приморозило. Да и что тут скажешь.

Весь день трудился Твердятич у Шестака на подхвате. Ремесла кузнечного сыроглинец не знал, и ему оставалось подносить, подавать, меха качать и дрова подкидывать. Работа была ломовая, и он выбивался из сил. Непослушные ноги раз подвели его — запнулся, уронил щипцы.

Кузнец подхватил их, стиснул в железном кулачище, сдавленно зарычал. И против воли проснулся в Круте Твердятиче мальчонка, которого он, казалось, оставил дома. Тот, что получал по лбу ложкой, если ёрзал за столом, или по рукам, если заигрывался допоздна. Тот, что прятался от отца под лавкой. Тот самый, кого в день перед отъездом выловил за околицей старый Твердята и прутом по спине отходил.