Пять пословиц за венец

Междусказие Девятое. Вышерад

Вышерад Володаревич, князь Белодольский, вытряхивал наизнанку хоромы Яробоя. Он открывал ящики, сундуки и шкатулки, он простукивал стены и залезал в каждый угол. Гласная насмешливо наблюдала с выглаженного до блеска дубового подоконника.

— Азура, — молвил князь терпеливо, — ну что мне сделать, чтобы тебя умилостивить? Чем я перед вами провинился? Дай подсказку хоть.

Несговорчивая тварь лукаво улыбалась в ответ. Она была не такая, как сестрицы: у тех десница была человечья, а шуйца — птичья. У Азуры — наоборот.

Почему Яробою псы Брана-бога повиновались, это была тайна. Но отчего же Гласные новому князю служить отказались, он никак смекнуть не мог. Вестницы всегда считали ниже своего достоинства принимать чью бы то ни было сторону в людских склоках, охотно передавали любые послания, покуда их привечали с почётом.

А уж на привет Вышерад не поскупился! Выставил для синепёрой серебряное блюдо с виноградом и абирскими сластями. А рядом на шитом золотом платке выложил перстень с огромным лалом, ярко полыхавшим в солнечном луче. Он умел с Гласными обращаться — что же теперь-то вкривь пошло?

И нигде среди вещей Яробоя не было никаких указаний на то, что за уговор был меж ним и Гласными.

— Гляди, как горит! Такому только на твоём персте и красоваться, — увещевал Вышерад. — А как к твоим лазурным пёрышкам подходит!

— Подарочек хорош, спору нет, а наказов твоих, княже, всё одно исполнять не станем.

— Помилуй, красавица моя, ну какие наказы. Просьба у меня сердечная, будь добра, войди в положение! Идут и идут мужички в Бел Дол, поля стоят не кошены, бабы не справляются, в столице места свободного не найти. Ежели б остальные на полпути по домам завернули, всё полегче было бы!

Гласная примерила перстень, покрутила руку под Белоликовым светом, любуясь на игру красных сполохов в камне.

— От всего рода моего говорю, княже Вышерад. Не зови больше.

— Да почему?! — взревел, не выдержав, бывший боярин. — Али я не учтив? Али укладам вашим не следую?

Азура изящно оторвала виноградину от грозди, покрутила в пальцах, съела.

— Следуешь.

Вышерад долго выжидательно смотрел на неё, а потом лицо его перекосило от ярости, он схватил со стола тяжёлый кубок и что было мочи запустил в Гласную. Та вспорхнула, издевательски хохоча, и кубок просвистел мимо.

— Вот теперь точно ничего для тебя не сделаем!

— А раньше сделала бы? — вскричал князь гневно и швырнул другой кубок, но и он вылетел в окно.

Следом вылетела Азура, а за ней — её заливистый смех.

Вышерад опрокинул блюдо с угощениями, пнул его ногой. Затем растёр лицо, сделал три длинных вдоха и выдоха, как учил батька Володарь, и кликнул слуг.

— Убрать тут всё. Писаря ко мне.

Когда явился писарь, Вышерад велел:

— Пиши Слово княжеское. Князь Яробой Вранович с жизнью покончил, не снеся сердечных мук за свои былые деяния. Дочь его боярыня Любонега венец княжеский с себя самолично сняла и на меня, Вышерада Володарева сына, возложила, а свидетели тому — сам Государь Бел Дол стольный да честной народ речицкий. А свою дочь, княжну Славомиру Вышерадовну, я сам за достойного жениха сговорю, руководствуясь разумением и благом Речья, а не пустыми суевериями. Поворачивай по домам, добрый люд. Всё. Именем моим подпиши. Дале — размножить. Снарядить вестовых во все концы. Кого в пути встретят — пусть Слово моё читают.

Поклонились писарь с челядинами и вышли вон.