Пять пословиц за венец

Междуказие Десятое. Хамза

Хамза, склонив набок голову, разглядывал сову в клетке. Та сверлила его в ответ немигающим взором. Воинственности в ней было — как в целой руке еничаров. Но и разумения — как в целом диване визирей. Туго спелёнутые враспор лапы она больше не распускала, дом Речицких эмиров жечь не пыталась.

Акима пришлось отослать. Вместо ответов на вопросы птица бранилась, а паша мялся, блеял как баран, боялся срамные слова господину в лицо молвить. Вот и не покидал шехзаде своих комнат всю ночь, пытаясь сам разговорить сову. Как вовремя взялся он речицкий язык учить!

— Ты явилась убить меня, это понятно. Но ты не из Абира, иначе бы понимала меня, — рассуждал он вслух по-абирски, расхаживая от стены к стене под неусыпным совиным взглядом, а затем перешёл на язык речичей: — Я — Хамза. Сын князя Абира. Кто ты?

Желтые глазищи не дрогнули.

— Я — друг. Не враг, — говорил Хамза. — Ты — друг?

Получив ухащий смех в ответ, он косо улыбнулся.

— Ты права, ночное отродье, прозвучало глупо. Как бы сказать, чтоб ты поняла… — задумчиво сказал он и снова обратился к сове по-речицки. — Ты враг. Но я хочу быть… — шехзаде замолк, вспоминая правильное окончание. Он эмирской крови, лучше сказать меньше, чем коверкать слова, как Аким. — Другом.

Сова вытянула неожиданно длинную шею и тронула клювом прутья клетки.

— Открыть? Убьёшь, — возразил Хамза, и вдруг заметил: — Что это?

Пленница расширила и без того круглые, как две луны глаза и вжала голову в пушистое оперье. Абирец подошёл к ней, стремительно отпер клетку, придавил сову рукой к донышку, а второй ощупал её шею. Не почудилось: у птицы было при себе два крохотных мешочка.

Когда сова оказалась вновь заперта, вид у неё совсем переменился. Она встопорщила перья и глядела с прищуром.

— А-а-а, ну и где твоё самообладание? — самодовольно протянул Хамза. — Давай-ка взглянем, что за сокровища ты у сердца носила.

Он развязал один ремешок и достал маленькую бутыль. Открыл, принюхался, наблюдая за поведением узницы. Та заёрзала беспокойно.

— Что это? — спросил шехзаде, но не получил ответа.

Закупорив бутыль, абирец бережно убрал её и отложил мешочек. Развязал второй. Внутри оказался сухой и сморщенный кусочек… неведомо чего. Брови его метнулись вверх, а сова совсем уж растревожилась. Хамза поднёс вещицу к свету, чтобы получше разглядеть, и тут она закричала:

— Нет!

— Да-а? — он лукаво посмотрел на птицу. Наконец-то!

— Да! Друг! Друг! Я согласна! Убери от огня!

Абирец поставил свечу рядом с клеткой, держа заветный клочок рядом с огнём, другой рукой выпустил сову.

— Вот так. Проверим, как ты согласна.

Это была ошибка. Едва оказавшись на свободе, птица с воплем кинулась к его руке, впилась клювом в палец, принялась трепать. Огонь мгновенно перекинулся на белые перья; горницу наполнил смрадный дым. Свеча опрокинулась, залила руку шехзаде раскалённым воском, и он, вскрикнув, разжал кулак.

Ночная убийца легла грудью на добычу, лоскуток прилип к ней как родной. Она забилась и начала кричать. Перья стали осыпаться с неё вместе с лоскутами кожи, и на миг всё её тельце стало сплошь рябым, точно у прокажённой. Облезлые крылья и лапы совы с жутким хрустом вытянулись, тряпичные путы на лодыжках разошлись. Жутковато щёлкая, удлинилась спина, будто её растягивали на дыбе. Клюв и когти отпали влажными скорлупками.

Хамза глядел, как заворожённый. Наконец вопль стал совсем человечьим, и перед абирцем на столе очутилась юная дева, от головы до пят нагая, с глазами свирепого воина, а её рыжие волосы безжалостно пожирал огонь.

— Чады! — восхищённо прошептал шехзаде и сам перевёл: — Ведающая!

А потом опомнился, одним движением скинул кафтан и набросил на неё, гася огонь. И отпрянул, оставив ей неприкосновенность её тела. Девушка закуталась в кафтан. Из-под баснословно дорогих шелков сочились струйки дыма.

— Хамза, — повторил абирец.

И она ответила:

— Огняна.