Пять пословиц за венец

Сказ Одиннадцатый, в коем толкуют о собачках, синичках и сестричках

— Откушай хоть маленько, боярыня, — робко сказала Лелька, войдя с подносом в горницу.

“Да, откушай”, — вторило Любонегино нутро. Она рассудила, что Вышерад уже получил своё, и реши он от княжны избавиться, просто велел бы тому же Туру её зарезать. Но новообретённая после долгих дней безволия гордость пела другую песню.

Любонега молча забрала поднос и вышвырнула его за порог, обрызгав не успевшего отскочить Вышерадова дружинника.

А следом, ничуточки не колеблясь, отвесила изменнице пощёчину. Вышло не так тяжело, как бывало у батюшки, но что поделать — рука девичья. Лельке, впрочем, достало: она пискнула, отшатнувшись, и прижала ладонь к мигом заалевшему лицу. Маленькие глазёнки, которые всегда так искренне и преданно глядели на княжну, — какова лицедейка! — теперь открыто горели обидой. Девчонка открыла было рот что-то сказать, но Любонега захлопнула дверь.

Тут же в ушах зазвучало знакомое “Не пущу!”, вспыхнул перед глазами образ той ночи, когда сбивала она об эту дверь кулаки, и девушка поспешно отвернулась.

За спиной разгорались крики: дружинники отчитывали Лельку. Поделом дуракам и поделом этой гадюке. Додумались тоже, кого к Любонеге подсылать… Впрочем, к добру! Пускай пошумят.

Княжна с колотящимся сердцем прошла в опочивальню, запустила руки глубоко под одеяло, что скрывало громкие звуки, и продолжила рвать свои платья на широкие полосы. Она работала так быстро, как только могла, молясь Жару, чтоб дал рукам сноровки.

Когда брань за порогом утихла, Любонега оставила своё занятие и украдкой откусила от дивной хлебной краюшки, что передал ей Груздь. Гласные больше не навещали её — они с ведающим и без того слишком искушали удачу, и синекрылым не следовало летать вокруг терема без острой нужды. Ничего, она не сахарная — поголодает, коли надо.

А вести Груздь прислал нерадостные. Вышерад княжил и чувствовал себя вольготно. Везде на дверях стояли его воины. Почти все Любонегины слуги остались трудиться при новом господине, но отцовская дружина сохранила ей верность. Многих убили в стычках в первый же день, оставшихся заточили или казнили. Это полнило сердце княжны болью и гордостью.

Размышления Любонеги прервал окрик:

— Князь к тебе, боярыня!

Дверь отворили, не дожидаясь ответа; девушка едва успела хлеб припрятать. В светлицу вплыл Вышерад в шитой золотом парче. Он и так высок был, как дуб столетний, а в Речицком венце — выше дверного проёма. Княжна слабо усмехнулась.

— Не по челу ноша, Вышерад Володаревич? — горько спросила она. — Явился б без венца — не пришлось бы на моём пороге голову склонять.

— Злишься, Любонега Яробоевна? — пробасил в ответ предатель. — Это тебе простительно. Я бы тоже злился.

На лице у него была миролюбивая улыбка, но медвежьи глазки сверкнули нехорошим огнём. Он уселся без приглашения — в чужом терему хозяин! Княжна отвернулась к окну и стала провожать солнце к закату.

— Ну зачем же так? — вздохнул самовенчанный князь. — Можно ведь и миром всё решить. Выдь со мной к народу, признай меня прилюдно, да и оставайся в Бел Доле боярынею. Жить будешь не хуже прежнего, в шелках и злате ходить, челядь и дружину верну тебе. Видят боги, я пощадил кого мог. Груздя пальцем не тронул. Ратко твоего — и того пощадил. Смертельную обиду ему простил — всё ради мира и согласия.

Любонега не повернула головы.

— Ты посиди, поразмысли. Я не буду к тебе ходить и уговаривать, один раз скажу, а дальше сама решай. У меня в подполе шестеро твоих гридней сидят, да ещё двунадесять слуг, да ещё Груздь — в своём дому живёт, но под надзором. Три дня сроку тебе даю, а затем буду в день по одному казнить, пока не смиришься.

Княжна застыла. “Мертвинка Милосердная, всего шестеро…” Последний багровый уголёк солнца погас — канул за дальний лес, точно в омут, и с ним погасло её самообладание. В глазах предательски защипало, и она горделиво подняла подбородок, стараясь не дать слезам скатиться. Заметил Вышерад, не заметил — она не ведала. Услышала только, как он встал и вышел вон.

Хлопнула дверь, лязгнули засовы. Девушка закрыла лицо руками, запрокинула голову и молча заплакала. А потом судорожно вздохнула, обтёрлась платком и огляделась.

Три дня? Добро. Раньше он не явится.

Верёвка, которую плела Любонега из платьев, пока была коротковата. Дождавшись ночи, княжна связала её с одеялом и с простынкой. Теперь уже можно не скрываться — она бежит сегодня.

Не в силах унять волнение, она исходила светёлку вдоль и поперёк, прислушиваясь к засыпающему терему, к сверчкам и ночным птицам, приглядываясь к восходящей луне. “Спрячь луну, Пресветлый!” — просила она Белолика, но, кажется, у бога на эту ночь было иное задумано. Холодное светило горело яснее ясного.

Наконец Господин Бел Дол уснул.

Любонега переоделась в ночную сорочку, подобрала длинные полы и подвязала промеж ног наподобие портов. Срамно, но свободно — только в такой одёже и вылезать из окна в сад. Помявшись, набросила-таки сверху дневное платье и связала подол узлом на боку. Не забыла и обуться. Драгоценности и остальные наряды скрутила тугим кулём, обернула шалью и в узелок убрала. Верёвку к изголовью ложа закрепила. Подёргала — держит. Перебросила свободный конец через подоконник, взялась за него руками покрепче. Да так и застыла.