Пять пословиц за венец

Сказ Двенадцатый, в коем Волка к Зиме привязали

Мир переменился, и Крут чувствовал себя безумцем.

Сперва он ехал один, думая о потерянном брате, о своём чудовищном поступке, о Лелее, об узорах у себя на челе… И казалось, нет этим мыслям ни конца ни края.

Но с приближением к столице на большаке стало людно, и при виде первого же попутчика Твердятича точно тараном вышибло из задумчивости.

— Лелея Благая, — пробормотал он и потёр глаза. — Это ещё что? От усталости, что ли, мерещится…

Но вот показался второй путник, и ещё, и Крут понял, что морок не проходит.

Вокруг каждого человека клубилось разноцветное марево. Сыроглинец его видел, только глядя прямо на человека, от бокового зрения оно будто пряталось. Но на этом странности не кончались. Из людских сердец тянулись прозрачные нити, тая в воздухе, точно весенний лёд. У одних они вились куда-то далече за спину, у других, кто вместе ехал — ещё и к спутникам, у некоторых — вперёд, а у иных — вокруг себя обвивались.

Крут опустил голову и на собственную грудь уставился — и нашёл у себя такие же. Одна указывала назад. Приглядевшись, парень понял, что то не единая нитка, а целый пучок. Почти все были вялыми и провисали вокруг одной, что казалась покрепче на вид. Ещё две — натянутые, точно тетивы, — уходили куда-то одесную. Твердятич попробовал ухватить эту пару, и его руку будто горячим песком обожгло. Он подёргал за нити, преодолевая растущую боль, и те вспыхнули золотистым светом. “Вот бы Светику с Сорокой показать!” — подумалось ему внезапно. Наконец жжение стало нестерпимым, и он выпустил. Нити стали неосязаемыми, свечение постепенно угасло, и персты Крута прошли сквозь них, как сквозь воду.

— Владычица! — позвал он. — Это твои деяния? Что ты со мной сотворила?

Он, конечно, не ждал ответа. И так не по заслугам почтила его богиня своим вниманием. Но откуда ещё эти дива, как не от неё.

— Э-ге-гей! Молодчик! — окрикнули его. — Не подсобишь ли?

Впереди в раскатанной тележными колёсами грязи увяз воз, заваленный поклажей. Запряжён он был тощей соловой клячей вершка на три ниже статного Ястребка. На козлах сидел кудрявый парнишка, чем-то похожий на Светика, а вокруг воза расхаживал кругами встревоженный дядька, явно его отец.

— Я — Ставр, это вон — сынка мой, Волк. Видал, развезло как, — посетовал мужичок.

— Ещё бы, после эдакого-то дождины! — посочувствовал Крут и, улыбнувшись по привычке, спешился.

Вокруг обоих путников вихрились ржавого цвета облачка, а их сердца соединяла толстая прямая нить. Не удержавшись, Твердятич её тронул: ладонь тотчас обдало жаром, и в две стороны от его касания по ней потекло золотое свечение. Свечение дотекло до обоих концов, и тотчас рыжее марево вокруг отца с сыном подсветилось небесной голубизной.

“Эко диво” — подумал сыроглинец.

— Батька, да не переживай так, — задорно сказал паренёк. — Ничего, мы с тобой же справимся, да? Мы же ого-го!

— А правда, Волчик! Всё-таки, молодец ты у меня.

В голубой дымке у отца расцвело несколько пятен поярче — васильково-синие.

— Ты поможешь? — спросил мальчик у Крута, и тот кивнул.

Людям тут помощь нужна, а он на чудеса Лелеины дивуется.

— Слазь, — молвил он. — Тяни лошадку за вожжи, а мы с твоим батюшкой возок попробуем толкнуть.

— Агась. А твой коник…

— Мой, боюсь, не согласится. Норовистый он у меня.

Крут обезоруживающе улыбнулся и пожал плечами — не обессудь, мол. Волчик лихо спрыгнул в грязь, обошёл кобылку и похлопал её по холке.

— Давай, девочка, — смешно взрослым голосом сказал он.

У сыроглинца защемило на душе: своего такого же в лесу потерял, эх… И вдруг полетел по его собственной сердечной ниточке отблеск золотого света.

Вместе со Ставром Твердятич упёрся в задок воза и налёг. Потом ещё раз, потом поднажали, потом выбилась из сил кобылка, потом втроём попробовали. Туман вокруг отца с сыном из рыжего стал серым, все трое тяжело дышали. Колёса увязли намертво.

Крут перестал толкать и привалился к возу спиной, утирая лоб. Им всем нужна была передышка.

— Сына к княжне свататься везёшь? — спросил он, чтобы заполнить молчание.

— Дык это… — мужик поскрёб потный затылок. — Оба, получается, сватаемся. Я вдовец.

— Всю дорогу с батькой потешаемся, — встрял Волчик, — спорим, кто из нас князем станет. Я вот если на княжне женюсь, велю ему половину бороды отрезать. Да не снизу, а сбоку!

Марево вокруг обоих заискрилось розовыми огоньками, и серый цвет ненадолго отступил. А Крут хмурился, стараясь уразуметь Лелеины проделки, и совсем не до веселья ему было. Кажется, под серым, и голубым, и розовым, и рыжим у Волчика нет-нет да и просвечивало чёрное.

— Ну ладно, посидели и будет, — скомандовал Твердятич, выпрямляясь, и вдруг уставился на тюки с поклажей. — А это что?

— Пожитки наши. Мы с отцом решили поближе к Бел Долу поселиться. Всё равно у нас семьи нету окромя друг друга, — ответил младший, но Крут смотрел сквозь.

Теперь, когда он впервые всмотрелся прямиком в возок, он увидел рыже-голубое облачко, что просвечивало меж котомок и мешков. И прямо оттуда тянулась сердечная нить — к Волчику. Твердятич вспрыгнул на воз и принялся распихивать котомки. Никто и возразить не успел, как из-под кучи послышался тонкий голос: