Пять пословиц за венец

Сказ Тринадцатый, в коем солнце получает правду

Грудь Горисвета жгло от кашля, он скручивался в три погибели и едва не падал с козел.

В становище, которое они проезжали, он вызвался натаскать воды за припасы в дорогу, а потом ещё наколол дров за тёплый армяк и огниво. Становище было немалое, недалече от Бел Дола, да и поток княжниных женихов всё рос — иными словами, рабочих рук и без Горисвета доставало, а посему потрудиться ему пришлось как за троих. После чего сыроглинца такое изнурение охватило, что впору было как медведь в берлогу забраться и на всю зиму лечь спать.

Чувствуя его слабость, Ночка обленилась и еле переставляла ноги. Сорока пыталась её понукать, кричала, даже царапала ей круп, но ничего путного из этого не вышло. Кобыла взбрыкнула и с жалобным криком попятилась, затем рванула вбок, мало не поломав оглобли.

— Ну ты ещё за вожжи возьмись, — мрачно усмехнулся Горисвет. — Глядите, люди добрые, кошка кобылой правит!

За смешком, точно пряжа из клубка, потянулся новый приступ кашля. Сорока глядела на него с прищуром, дёргая хвостом.

— Ну чего ты смотришь так? — спросил он наконец, не поняв выражения её мордочки.

— А ты чего насмешничаешь, дурак ты несчастный? — вспылила кошка. — Сам виноват, что захворал, неча было по лужам босиком шастать! Наплёл бы себе лаптей и шёл бы спокойно, так нет, ему возок подавай! Д-дурья башка! — закончила она с чувством.

В Горисвете заклубилась злость.

— Вообще-то, я в подвале промёрз. В который ты меня завела.

— Я тебя приободрить хотела! — возмутилась Сорока.

— Приободрила, спасибо, — огрызнулся он и снова закашлялся.

Кошка дождалась, пока он перестанет, не отрывая от него гневных глаз, и только потом прошипела:

— Когда ты яблоки с мёдом трескал, совсем не так приговаривал. Мне почём было знать, что ты по гнилому полу пойдёшь?

— А где мне идти, скажи на милость? По подоконникам, как ты?

— Да где хочешь! Если под ноги смотреть, то где хочешь ходить можно!

— Я смотрел.

— Смотрел он… Вот и смотри дальше.

— Ну и буду!

Оба насупились и дальше ехали молча. Пуще кашля раздирала Горисвета обида. Как можно человека бранить за то, что заболел?

Сыроглинец закутался в армяк. Белолик соизволил высунуть солнце из-за облаков, но парень всё никак не мог согреться. В довершение, от яркого света глаза у него начали болеть и слезиться. Он сидел на козлах угрюмым дрожащим комочком и смотрел под ноги. Хорошо хоть есть не хотелось — снова колоть дрова у него сил не было.

Пять вёрст Горисвет проехал на злости, ещё пять — на чистом упрямстве, ещё две — сам не заметил, как. А потом нарушил долгое молчание:

— Я посплю, ладно? Постереги еду.

— Раскомандовался… Давай хоть до становков каких доедем, воды попьёшь. Надо пить побольше, и тёпленького притом. Огниво-то мы заработали, да проку в нём без котелка.

— Квохчешь как наседка, — ответил он слабо, но мысленно порадовался её ворчливой заботе.

— Ну правда, Светик, до сумерек ещё часа два, места тут людные, мы точно найдём

— Не могу, Сорока, усну сейчас, вот ей-ей…

Спорить дальше парень не стал. Свернув на обочину, он из последних сил распряг Ночку, подолгу отдыхая каждый раз, как приходилось поднимать руки, потом забрался в телегу и поджал ноги к подбородку — сам точно кот. Солнце совсем не грело, и Горисвет долго пытался подоткнуть полы армяка под спину, но как он ни старался, откуда-нибудь всё равно сквозил холодок.

— Соро… — начал он слабо и закашлялся на полуслове. — Сорока, а можешь мне позади шеи лечь?

Кошка устроилась у него на загривке.

— Ты прохладная… Тоже мёрзнешь?

— Ба! Светик, это не я прохладная, — встревоженно промолвила она, — это ты горишь!

И горестно замурлыкала, прижимаясь к нему. Воротник армяка плотно прилёг к шее, закупорив последнюю щель, сквозь которую тянуло холодом. Все обиды были забыты. Горисвет прослезился от благодарности, и даже не сумел на себя разозлиться за дитячью слабость.

Проснулся Твердятич от ржания кобылы. Глаза он открыл с недюжинным трудом, горло тоже словно слиплось. Стояла глубокая ночь, небо в тучах было черным черно. Наверняка и пахло чем-нибудь — он не чуял. Сорока зашевелилась у него на шее, да так и подскочила, точно ужаленная.

Телегу окружали волки. Каким числом — не разобрать.

“Верхом”, — подумал Горисвет и давай переползать потихоньку через борт телеги. Дурища Ночка, конечно, его намерения не поняла. Она пятилась, всхрапывала, пучила глаза. Один из волков всякий раз заступал ей дорогу, точно сметливая овчарка. А другой как нарочно оказался между нею и телегой.

“А может, уйдут?”

Он растопырил руки — хотел заорать, показаться большим, напугать их по-звериному, но вместо крика изошёлся кашлем. Звери переглянулись и продолжили смыкать круг.

Оставалось драться.

Горисвет взял хворостину, которую заместо хлыста использовал. Сил едва хватало, чтобы голову не ронять, и он понял, что не удержит. Тогда подобрал вожжи, обернул вокруг кулака, чтоб не выпали из слабых пальцев.