Пять пословиц за венец

Междусказие Тринадцатое. Ласковый человек

Вышерадов поверенный вежливо постучался в маленький домишко на околице крошечных становков, имени которых и запоминать не стоило. В руках у него была корзина с пышками, а за поясом — тонкий ножик, всего в полпяди длиной.

Дверь отворила баба средних лет. Человек приветливо заулыбался, пряча глаза за лучистой паутиной морщинок.

— Добрая женщина, скажи, не здесь ли живёт бабушка Улада? Повитуха.

— Здесь, мил человек, только мама уж давно родов не принимает. Года преклонные своё берут… Я вместо неё. Ты проходи, проходи. Жена на сносях у тебя, верно? Дай-ка квасу тебе с дороги налью, устал поди…

— За квас спасибо, хозяюшка! Нет, вдов я… Ну да былое, былое. Хотел Уладу повидать. Матушка твоя когда-то меня самого под Белоликов свет принимала.

Понимающе улыбнувшись, женщина провела его в уютную маленькую светёлку, где под несколькими одеялами отдыхала сухая старушка.

— Оставишь нас, хозяюшка? — попросил ласковый человек.

Когда повитухина дочка вышла, притворив дверь, он уселся на краешек кровати и удовлетворённо вздохнул.

— Погляди, какой ты вырос, — поскрипела Улада. Она не удивилась, видно, слышала разговор. — Как твоих родителей зовут? Я многих дитяток приняла…

— Моего батюшку Яробоем Врановичем кличут, ну а матушку ты, конечно, помнишь.

— Что? — нахмурилась повитуха. — Добромира же не… А-а, ты, наверное, от его новой женщины? А что ж он тогда тебя княжичем не признал, ты явно старше Любонеги?

— Добромирин я, — подыграл человек, гадая, кто же такая эта Добромира.

— Глупости, не может она больше рожать… — бледно-голубые старческие глаза пристально уставились на него. — Кто ты такой?

Маленький нож в мгновение ока оказался у её горла.

— Расскажи мне всё о ребёнке Яробоя.

— Не моя это тайна, мальчик. Ступай себе. Убей и ступай, я своё уже пожила.

Человек вздохнул, зажал старухе рот, вдавив её локтем в перины, и медленно пригвоздил к кровати её запястье — едва хватило длины ножа. Когда Улада перестала кричать и трепыхаться, он отнял руку.

— Жить тебе осталось недолго, твоя правда. Вопрос — как ты последние часы проведёшь.

Старушка оказалась на диво сильна духом — ничего не ответила.

— Ишь ты! — уважительно хмыкнул он. — Ну добро. А дочка у тебя такая же крепкая? Дочка-то, поди, своё не пожила?

“Как легко”, — подумал он, глядя, как затухает в её глазах пламень борьбы. Когда Улада заговорила, голос её едва шелестел.

— У княжича Яробоя зазноба была. Добромирой звали. Только девка была не знатная, княжичу не чета. Игрался он с ней, да так заигрался, что ребёнка заделали. Добромирка ему не сказывала, всё прятала дитя, покуда уже поздно было выводить, тогда и призналась. Думала, родит, и возьмёт её тогда Яробой в род. Он ужо и с молодой бояришной тогда сговорился, с будущей княгиней. А как увидел Добромиру брюхатую, повелел мне… — Старуха сморщилась и не сразу продолжила: — Повелел роды принять, дитя убить сразу, Добромире сказать, что родилось мёртвым, да так напоследок сделать, чтоб та детей больше не имела. Да ещё непременно повелел тельце ему в руки отдать.

— Зачем? — подивился ласковый человек.

— Для чего-то ему нужно было, не объяснял. Родилась девочка, крепенькая такая, рыжая как огонёк.

— И ты убила?

— Убила.

“А непроста бабка-то!” — восхитился человек и спросил.

— И что же потом?

Улада что-то зашептала, и он склонился ухом к её лицу. Тогда она выдернула нож из своей руки и взмахнула, целя ему в горло. Быстрее мысли взметнулись умелые руки ласкового человека: одна перехватила оружие, вторая — сломала повитухе шею.

— Ах, нехорошо, — посетовал он шёпотом. — Не всё вызнал…

Он встал, вышел из светёлки; проходя мимо, полоснул хозяйку по шее, и тёплая кровь на полу смешалась с разлитым квасом. Затем взял подушки из опочивальни, выпотрошил, бросил на гору перьев уголёк из печи и покинул становки.