Пять пословиц за венец

Сказ Четырнадцатый, в коем одиннадцать лет силы сгорело

Стремглав неслась по Белу Долу Любонега, и ей казалось, что в венах у неё бурлит тёплый весенний ливень. Мимо мелькали чёрные прямоугольники крыш и пеньки дымоходов. Скоро вырос перед нею отчий терем, и впервые в жизни не сулил этот вид покоя и безопасности.

С ней поравнялась одна из Гласных, шепнула:

— Послания доставлены, — и улетела.

Девушка обежала терем кругом, перелезла в свой сад, а оттуда — во двор гридницы. “Первым делом, — рассудила она, — их надо вооружить”.

У оружейной должен был стоять караульный, но княжне повезло: он сидел и дремал. Она прошла мимо, невесомая, и массивные половицы под ней не скрипели. Дверь оружейной всегда была отперта. Так повелел князь Яробой Вранович, которому по юности приходилось отражать атаки ретивых бояр и воевод, почитавших его слишком юным, чтоб ими помыкать. Раз промешкала княжья дружина, возясь с замками — четыре жизни потеряла. С тех пор караул выставляли, но дверь не запирали.

“Мертвинка Милосердная! — горячо воззвала Любонега, входя. — Пошли тем четверым мою сердечную благодарность, ибо их смертями сегодня шесть жизней спасу”.

Внутри пахло маслом и деревом, холодные лезвия тускло блеснули в темноте, как косяк рыб в синем омуте. Княжна огляделась. Бердыши, секиры, сабли, шестопёры… всё не годится. Она помнила окошки темницы, зиявшие маленькими чёрными глазами у самой земли. Решётки на них были узки: даже руку не просунуть.

Девушка спешно двигалась меж рядов оружия, мысленно сверяя каждое с ужиной решётки. Наконец её взор наткнулся на совны. Хороший выбор — грозное оружие, и её дружинникам привычное. Впрочем, они с любым видом оружия часто упражнялись…

Она попыталась уложить шесть совен на плечо, как мётлы, обнимая их локтем. Здоровенные древки казались тяжёлыми на вид, но для налитых ведовством мышц Любонеги почти ничего не весили. Одна беда: они всё норовили выскользнуть из середины пучка. А ну как стукнется древко об пол, наделает шуму…

Подумав, княжна вынесла их из оружейной по две, оставляя у стены во дворе. Подняла — теперь не страшно, если вывалится древко: мягкая землица скроет стук — и перенесла к той стене, где были окна темницы.

У самой земли отыскала девушка первое окно.

— Кто внутри? — спросила она.

— Я, государыня, — ответил приглушённый голос.

Дорогой голос. Ненавистный голос.

Ратко.

— Съел цветик?

— Да. Ещё четыре при себе держу, для тех, кто без окон сидит.

— Сейчас оружие дам, принимай.

Любонега сложила свою ношу наземь, взяла одну совну из пучка и принялась просовывать через связанные крест накрест прутья, повернув лезвие под углом.

Оно застряло самым широким местом. Окошко оказалось меньше, чем запомнила она с детства. Девушка вытащила, перевернула древком вперёд. Ратко без подсказок понял перехватить с другой стороны и подёргать.

— Нейдёт, — заключил дружинник. — Сможешь пику принести, государыня? У них лезвия поу…

— Ратко… — взмолилась княжна. — Меньше слов! Голос твой как ножом по сердцу.

Ответа не было, и Любонега выдохнула с облегчением.

В оружейной она таким же образом стала выносить невысокие пики. Вот взяла одну, потянулась за следующей — да так и застыла. Стояла пика чуть отдельно от прочих, будто на почётном месте. Лезвие в пятнах, а древко — всё сверху донизу тёмно-бурое.

— Мертвинка Милосердная, — вырвалось у княжны.

Это та самая, на которую Яробой-князь грудью бросился. Сохранила её дружина, кровь смывать не стала. Любонега с ужасом представила, как вспучивается на спине отца рубаха. А потом — как его ближники протягивают пику сквозь тело на всю длину, чтобы с другой стороны вытащить. Видать, с силой бросился, прошло лезвие насквозь.

Боги весть, сколько она провела так, оцепенев, над батюшкиной кровью. Пока не услышала позади спокойное:

— Стоять.

Любонега похолодела. Стражник проснулся!

Она была сейчас на себя не похожа. Признает ли её Вышерадов человек? Как пить дать признает, это там на улочках её никто не ждал увидеть, а здесь она своя… Но как быть, чтоб весь терем не переполошить? Она шмыгнула носом и тоненько заплакала — даже и притворяться не пришлось.

Караульный, если по всем правилам, должен был сразу её в спину и заколоть, и не посмотреть, кто такова. А только не всяк поступает, как должно. И он не ударил.

— Что же вы сделали? — жалобно простонала княжна.

Взяв пику заметно дрожащими руками, повернула она заплаканное лицо к воину. Шагнула прямо к направленному на неё острию, с притворной неловкостью волоча за собой оружие-отцеубийцу.

— Душегубы! За что же вы батюшку моего закололи?

Лицо караульного растерянно вытянулось, и вопреки здравому смыслу он не удержался от ответа:

— Да не мы это, государыня, сам он…

“А дальше-то что?”

— Да как же сам-то, погляди, сверху донизу кровь, смотри!

Девушка хотела сунуть ему пику в лицо и поразить в глаз. Думала, он наклонится, чтобы взглянуть… Но растерянность у него прошла быстро.