Пять пословиц за венец

Сказ Пятнадцатый, в коем четыре на пять выходит

Жажда крови.

Вот каким цветом лучились гостеприимные девицы, с хохотом куная Крута в озеро. Он завопил, и крик захлебнулся. Широко открытыми глазами увидел он их сквозь воду. Жуткие круглые пасти в пол-лица, зубы острые — ряд за рядом, в самую глотку уходят. Вынырнул — опять красавицы. Одна впилась ему в грудь, вторая — в живот, и он забился от режущей боли. Чудища ликовали, и так сгустился вокруг них багровый туман кровожадности, что отогнать его ведающему совсем не удавалось.

Тогда он попробовал по старинке — силой. Отстранился от боли, позволил разуму далеко утечь. В последние годы с отцом он в этой науке здорово поднаторел. Быстрые вспышки Твердятиного гнева Крут проживал на чистой ярости — она затмевала боль. На второй, на третий удар — терпел на силе воли. Но если случалось отцу совсем уж разбушеваться, парень опустошал мысли, и тело будто становилось и не его вовсе.

Твердятич нащупал голову пиявицы у чьего-то-чужого живота и, особо не мудря, принялся давить большими пальцами её водянистые глаза без зрачков. Она отцепилась, визжа где-то за гранью слуха, из её глазниц сочилась мутная жидкость, перемешиваясь с озёрной водой.

Крут принялся за вторую, а ногами пытался пятиться по скользкому дну в сторону берега. Второй раз приём с глазами не удался. Раненая тварь билась в агонии, но другие повисли у него на руках парами, одна ради того даже отцепилась от чьей-то-чужой груди. Они решили сперва его притопить.

Одним отчаянным рывком оттолкнувшись от дна, он сумел всплыть и хлебнуть глоток воздуха. “Ещё поборемся”, — мелькнуло в посвежевшей голове, и он ожесточённо забился в холодных объятиях. Лелею звать не стал — ничем тут её силы не помогут.

Или…

“Они же — сёстры!”

Крут заглушил отчаянную жажду жизни и обмяк, медленно опускаясь на дно, да ещё дёрнулся разок-другой для убедительности. Пиявицы нетерпеливо выпустили его руки и набросились со всех сторон зубастыми ртами. И тогда он схватил за нити родственной любви, связывавшие сестёр, покрутил руками, обмотал весь клубок вокруг предплечий, чтобы ни одну ниточку не пропустить.

“Ох, Лелеюшка, велика твоя милость, даже этих одарила”, — подумал ведающий и сам поразился, как он с богиней запанибрата.

Нити раскалились, обжигая руки сыроглинца, но вода вокруг даже не потеплела. Весь пучок сверкал и искрился мыслями сестёр друг о дружке. Несколько мучительных мгновений спустя они не выдержали, кинулись к ослеплённой, принялись утешать её, обнимать с жалостливыми нечеловеческими воплями.

Крут стиснул ещё раз нити для верности, послав по ним волну жарких чувств, потом отпустил. Он оттолкнулся от дна и всплыл, оставляя в воде кровавый след. Оказалось, твари успели оттащить его далеко от берега, и ему пришлось плыть. Коротко оглянувшись, он заметил, как клубится в глубине голубое свечение.

А когда обернулся снова, совсем иную картину увидел. Голубизну разрывали сполохи цвета алых маков — гнев; и скоро к нему добавился знакомый тёмно-багровый. “Заметили!” Ведающий ускорился, загребая воду широкими махами.

И не поспел.

Пиявицы схватили его за ноги и утянули ко дну. Он лягался, бил во все стороны кулаками, но всю силу его ударов поглотила вода. Сестрицы впечатали его в ил все впятером, держа за руки и за ноги, и на этот раз он знал, что притворством не отделается.

Он закричал, выпустив столб жемчужных пузырьков изо рта, и всё его сознание заполнила единственная мысль: “Не хочу!!!”

Внезапно меж пятью тёмных девичьих фигур возникла шестая — светлая, как лик луны. Её было ясно видно, невзирая на ночь и глубину. Белокурые волосы парили облаком вокруг её головы.

— Я обещала, Крут Твердятич, — зазвучал дивный голос. — Никому ты против воли не достанешься.

Лелея протянула тонкие белые руки и едва коснулась нитей сестринской любви. Те засияли столь ярко, что до самого берега разглядел Крут озёрное дно, усеянное человеческими костями.

Твари набросились друг на друга, сливаясь в десятируком объятии, и на краткий миг парню против воли ударила кровь в голову — если в лица им не смотреть, девицы-то пригожие. А потом они и вовсе начали целоваться в ощетиненные зубами пасти, в прекрасные белокожие тела, только оставались от тех поцелуев страшные раны.

Лелея повернула к своему ведающему безмятежный лик и склонилась над ним. Очи бездонной синевы лучились в тёмной воде, и Крута пробрало от взгляда в бесконечность.

За её спиной сёстры-пиявицы разрывали друг друга на куски и пожирали на месте. Их нити горели ярче солнца, изодранные тела поднимали ил, муть вываривалась с чёрной кровью в отвратительную похлёбку с лоскутами кожи и мяса. Из пелены доносились приглушённые стоны: “Сестрица, миленькая!” И голоса их были полны боли, нежности и вожделения. А вокруг всего этого ужаса вихрились ярчайшие цвета любви и жажды крови.

Богиня потянулась губами к его губам. Твердятича замутило. Целоваться? Когда творится такое? Но Лелея хихикнула, стукнула парня по носу и вдохнула в него полную грудь воздуха.

— Возьми мою руку, Крут, я тебя выведу. Вон там вода чистая.

Сжал Твердятич тёплую длань богини, и она повела его по дну, словно посуху. Они оставили позади облако побоища и вздыбленную стену ила. Свечение Лелеи осияло всё озеро насквозь, и ночные рыбы испуганно прыскали в стороны. Ближе к берегу вода стала прозрачней горного льда, и наконец они вышли на сушу.