Пять пословиц за венец

Сказ Шестнадцатый, в коем пошла палачу потеха

“Не поспал в обед — считай, день не пожил”, — говорили взрослые в Сырых Глинах, и никогда их Горисвет не понимал. Но сегодня короткий сон на голой земле, казалось, принёс ему новую жизнь. Волки его не донимали — их счастье. Проснувшись, он хорошо прогрел себе горло и грудь, и почувствовал себя лучше. Немного — но на проклятого водного достанет.

Он поднялся с травяного лежбища, полный огненной радости и чёрной злости, обогнул холмишко и направился к хибаре Путяты. Не таился — верил в новообретённые силы. Внутри бурлила решимость палача, на которую Светик-Сахарок опасливо поглядывал совсем-совсем из глуби. “Не боись, малой”, — сказал ему Белоликов избранник Горисвет.

Сыроглинец вышел к неухоженному двору водного, новыми глазами подмечая признаки необитаемости. Ночки нигде не было — не беда. Горисвет найдёт её. Он без стука вошёл в хату. Да и не хата это была — так, сарайчик. Валялись вещи, но не было ни стола, ни кровати, ни даже печки. Стены заросли мокрой плесенью, казалось, вот-вот проступит сквозь половицы болотная жижа.

В вещах ковырялся Путята.

— Где моя кобыла?

Водный подскочил.

— Ты? Как ты…

— Моя кобыла, — перебил Горисвет и поднял десницу в странно-жреческом жесте.

Не осталось в нём ни капли страха, и он упивался новым чувством. Хозяин выпрямился и улыбнулся наискось. Жёлтые редкие зубы росли и заострялись, быстро вылезая изо рта. Тогда Твердятич заполнил тесное помещение таким потоком света, какое и самому просторному терему не вместить. Ожог слизнул ухмылку с лица Путяты красным языком. Ни мига не медля, водный бросился в окно. Горисвет опустил руку, пожал плечами и вышел следом.

Искать хозяина не пришлось — тот и не прятался. Его одежда валялась комком у колодца. “Самонадеянный, гад!” — подумал ведающий.

— Приглашаешь? — крикнул он, подходя.

— Коли не боишься, — донесло эхо, в три прыжка забравшееся по колодезным стенам.

Твердятич шагнул вперёд, и тут же из колодца вырвалась струя зелёной воды и облепила ему голову. Он попытался стряхнуть, отереть рукавом — вода вцепилась в него, точно пчелиный рой. Он метался по двору, смутно видя за илистой пеленой очертания двора; споткнулся обо что-то и покатился по земле. Воздуха не хватит надолго, надо было что-то делать, и Горисвет сделал первое, что пришло в голову.

Светик-Сахарок забился бы в ужасе под лавку от его задумки, но Горисвет был не таков. Он хлебнул решимости из бездонной глубины своего сердца, предельно сосредоточился — и засунул руки в воду. Нельзя было колебаться ни мгновенья, и он швырнул себе в лицо вспышку солнца. Вода с громким хлопком испарилась, как капля на раскалённой сковороде. Он хотел уничтожить удушающую ловушку как можно быстрее, чтобы не ошпарить лица. Не рассчитал самую малость, и голову теперь пощипывало.

Шум он произвёл немалый, и Путята осторожно высунул над бортами колодца тусклые злые глаза. Едва завидев встающего Горисвета живым, водный снова спрятался, а из колодца вырвался новый поток воды. На этот раз ведающий был готов — встретил открытой ладонью, и улетело в небо облако пара, так его и не достав. В воздухе остро запахло жжёной рыбой и тухлятиной.

Ещё один тщетный удар спустя водный решил переговорить.

— Тупик, мальчик! Проваливай. Гнаться не стану, даже кобылу отдам.

— Ишь ты, милость какая. Гнаться не станет он… — ответил Горисвет, и сердце больно укололо от того, как по-сорочьи вышло. — Отдай кобылу, а дальше я решу.

Путята помолчал, и Твердяич уж подумал, что тот вылезет.

— Эх, — принесло наконец эхо раздосадованный голос водного. — Не хотел я, да видно придётся…

Ведающий настороженно замер, вглядываясь в колодец, и не сразу заметил, как размякла под ногами земля, обращаясь в мокрую топь. Когда вязкая жижа хлынула через лапти, было поздно. Круг болота разлился от его ног, заполнил весь двор и всё рос — одним прыжком уже не перемахнуть. Горисвет вырвал ногу, шагнул к колодцу. Вторую высвободить не смог — ушла по колено. Тогда он лёг плашмя и завертелся змеёй, выворачиваясь из холодных объятий — как учил дядька Волокша, становчанский охотник, как-то раз выбравшийся из лесного болота. Колени и бёдра влипали в топь, и единственное, чего парень сумел добиться — самыми кончиками пальцев дотронулся до покрытых мхом камней колодца.

— Ну, держись, — пробормотал он свирепо.

И пустил через пальцы жар. Камни быстро прогрелись, от стен потянулись в небо тонкие ленточки пара, бурел, подсыхая, мох да булькало у подножия новорождённое болото. Вот ближние к его руке камни набрались алым свечением и потекли рдеющей патокой, на которую и смотреть больно было. А руке — ничего не сделалось.

Стенка расплавилась и рухнула в колодец целиком. Забурлила вода и вдруг взметнулась высоким смерчем, выплюнув ошалело вращающего глазами Путяту, у которого вместо ног были мягкие отростки чёрной жижи. Горисвет тотчас выпростал свободную руку и опалил его широкой вспышкой. Водный зашипел, спрятался за колодец; топь под ведающим стала жиже и всосала его по грудь. Он не отпускал — кипятил колодезную воду, плавил камни, и не позволял Путяте и носа высунуть из укрытия.

На лицо Горисвету налипла новая лужа воды, но теперь не было у него свободных рук. Он просто продолжил жечь. Всё шипело и шкварчало, бурлило и трескалось, вот упал ворот с раскалённой добела цепью. Ещё одна часть колодезных стен обрушилась. По телу сыроглинца побежали нестерпимые судороги удушия, но он только прибавил жару. “Жги, солнце! Жги, Пресветлый!” — ликовал внутри него палач.