Пять шагов назад. Ловушка времени

Глава 3. Отчаяние

Слова упали между нами тяжёлым грузом. Я вдохнула резко, словно меня ударили в грудь.

— Я… — начала я, но он поднял руку, останавливая меня одним коротким жестом.

— Вы ещё успеете всё сказать, — произнёс он. — Сейчас я говорю.

Я замолчала, сжимая пальцы до боли.

— Считается, что вы отравили барона, — продолжил Николас. — Сделали это вскоре после церемонии, не дожидаясь даже консумации брака. Судя по тому, что яд нашли в остатках вина в графине на столе в спальне — отравили вино, когда остались в комнате одна, ожидая мужа.

От этих слов меня словно окатило ледяной водой. Мне стало дурно, и я почувствовала, как подступает тошнота.

— Мотив, по мнению следствия, очевиден, — сказал он ровно. — Вы становились законной супругой и, следовательно, наследницей значительной части состояния барона.

Он сделал паузу, давая словам впитаться, и я ненавидела его за эту выдержку.

— Также следствию известно о финансовом положении вашей семьи, — добавил он. — Долги, отсутствие приданого, спешка с этим браком. Всё это выглядит… убедительно.

— Это неправда, — прошептала я, чувствуя, как голос дрожит. — Я не делала этого. Я даже не знала…

— Я не утверждаю, что это правда, — перебил он спокойно. — Я говорю о том, как это выглядит.

Он откинулся чуть назад и скрестил руки, продолжая смотреть на меня так, будто я была сложной задачей, а не живым человеком.

— Если дело дойдёт до суда в нынешнем виде, и не появится никаких новых улик, никаких показаний свидетелей, — продолжил Николас. — Вероятность обвинительного приговора крайне высока.

Я почувствовала, как что-то внутри меня обрывается.

— А наказание? — спросила я едва слышно, хотя уже знала ответ.

Он посмотрел на меня чуть дольше, чем раньше, словно решал, стоит ли говорить это прямо.

— Скорее всего, вас признают виновной и повесят, — сказал он наконец.

Эти слова не прозвучали громко. Он не повысил голос и не сделал трагической паузы. Именно поэтому они были такими страшными. Мир вокруг словно покачнулся, и я с трудом удержалась, чтобы не закричать.

— Вы говорите об этом так спокойно, — вырвалось у меня.

— Я привык говорить о фактах, — ответил он. — Эмоции редко помогают разобраться в истине.

Я смотрела на него сквозь слёзы, не понимая, как можно быть таким холодным и одновременно таким внимательным. В его лице не было злорадства, но и жалости тоже не было. Только сосредоточенность и странный, почти хищный интерес.

— У вас будет возможность дать показания, — продолжил Николас. — Но вам следует понимать, насколько серьёзно ваше положение.

Он встал, и его тень на мгновение накрыла меня целиком.

— Подумайте о том, что вы скажете, — добавил он, направляясь к двери. — И о том, кому вы можете доверять.

Решётка снова скрипнула, выпуская его из камеры. Замок щёлкнул, и я осталась одна, оглушённая, раздавленная и с именем Николаса Битрблейза, выжженным у меня в голове.

Тишина навалилась сразу и без предупреждения, словно кто-то набросил на меня тяжёлое мокрое покрывало. Я сидела неподвижно ещё несколько секунд, уставившись в пустоту перед собой, пытаясь осознать сказанные слова, но они расползались в голове, не желая складываться в смысл. Казнь. Петля. Моё имя рядом с убийством, которого я не совершала. Всё это звучало как чужая история, рассказанная слишком спокойно, слишком уверенно, чтобы оказаться неправдой.

Я сжала руки так сильно, что ногти впились в ладони, и только тогда поняла, что плачу. Слёзы текли сами, без рыданий, тихо и стыдно, будто даже здесь, в камере, мне не позволено было быть слабой. Воздуха не хватало, грудь сдавливало, а мысли метались, цепляясь одна за другую, не находя опоры. Я пыталась вспомнить каждую минуту того вечера, каждый жест, каждое слово, но воспоминания распадались, оставляя только тело барона на полу и красную пену из его губ.

— Я не делала этого… — прошептала я в пустоту, и мой голос прозвучал чужим, надломленным, почти детским.

Ответа, разумеется, не последовало.

Я прислонилась спиной к холодной стене и закрыла лицо руками, позволяя себе наконец рыдать по-настоящему, без попыток держаться. Перед глазами вспыхивали обрывки лиц, чужие взгляды, шёпот, холодная уверенность Николаса Битрблейза, когда он говорил о моём будущем так, будто читал сводку погоды. Я не знала, что страшнее — его слова или то, с какой лёгкостью он в них верил.

Когда слёзы немного схлынули, я вдруг почувствовала странную тяжесть в кармане платья. Сначала мне показалось, что это просто складка ткани или кусок подкладки, но пальцы нащупали холодный металл, знакомый до боли. Сердце болезненно дёрнулось, и я замерла, боясь даже дышать.

Медленно, словно это могло спугнуть хрупкую надежду, я достала из кармана старые карманные часы.

Те самые.

Бабушкины.

Я смотрела на них несколько секунд, не веря, что они действительно здесь, что я не оставила их перед арестом, не уронила в спешке, не забыла в будуаре. Видимо, руки сделали это сами, в тот момент, когда меня торопили, подгоняли, почти толкали к выходу. Автоматически, инстинктивно.

— Глупость… — прошептала я, глядя на потёртую бронзовую крышку. — Полная глупость.

Но пальцы всё равно дрожали, когда я открыла часы и увидела знакомый циферблат. Слова, написанные в записке, снова и снова всплывали в памяти. Так, будто я перечитывала их миллион раз, а не увидела всего раз на клочке бумаги, который сгорел, едва я его прочитала.

«1) Чтобы отмотать время, переведи стрелки часов назад и нажми на заводную головку.

2) Один час на циферблате — один час перемотки времени».

А еще…

«5) НИКОГДА не поворачивай стрелки больше, чем на семьдесят два часа назад».

Я судорожно выдохнула, подняла заводную головку и повернула стрелки назад.

Один полный оборот.

Второй.

С каждым движением сердце билось всё быстрее, а в голове нарастал гул, словно где-то глубоко внутри заводился огромный механизм. Я считала обороты, боясь сбиться, боясь остановиться слишком рано или зайти слишком далеко. Шесть полных кругов. Максимум, о котором говорилось в записке.