Пять шагов назад. Ловушка времени

Глава 7. Оставленные вопросы

После всего, что произошло, этот вопрос не давал мне покоя ни днём, ни ночью. Откуда у бабушки взялись эти часы? Были ли они с ней всегда, ещё тогда, когда наш род не знал ни долгов, ни унизительных визитов кредиторов, ни шёпота за спиной? Или же она получила их позже, уже понимая, что времени у неё остаётся меньше, чем тайн, и потому прятала до последнего, а после смерти оставила мне — единственной внучке?

Я снова и снова прокручивала в памяти её руки. Тонкие, сухие, с выступающими венами, всегда пахнущие лавандой и старой бумагой. Я не помнила, чтобы видела у неё эти часы при жизни. Ни разу. А ведь я была наблюдательной девочкой, особенно когда дело касалось бабушки. Она казалась мне тогда самой умной женщиной на свете, почти волшебницей, только без показных фокусов. И теперь мысль о том, что она могла пользоваться этими часами и поворачивать время назад пятьдесят лет назад, не отпускала меня, будто заноза под кожей.

Я стояла у окна, когда услышала резкие шаги в коридоре. Дверь распахнулась без стука, и мать вошла в комнату, сжимая в руке перчатки так, словно они были виноваты во всех наших бедах.

— Прекрасные новости, — сказала она с тем особым выражением лица, которое всегда предвещало бурю. — Сегодня мне пришлось рассчитать последних двух слуг.

Я медленно обернулась, хотя внутри уже всё сжалось.

— Мы больше не можем им платить, — продолжила она, повышая голос. — Представляешь? Дом графского рода, и ни одного слуги.

Она сделала шаг ко мне, почти ткнув перчатками мне в грудь.

— Если бы ты тогда не заупрямилась, если бы вышла за барона Визерблейка, — её голос дрогнул от злости, — этого бы не случилось. Он бы спас наше положение. Спас дом. Спас имя.

Я молчала, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

— Так что с этого дня, — отчеканила она. — Готовить и прибираться будешь ты сама. Видимо, тебе полезно узнать, как живут те, кто не смеет перечить судьбе.

Я ничего не ответила. Не потому, что мне нечего было сказать, а потому, что любое слово превратилось бы в новый виток скандала. Я просто опустила взгляд, разжала кулаки и, не оглядываясь, вышла из комнаты.

Решение пришло не сразу, но было неизбежным. Если ответы и существовали, искать их следовало в комнате бабушки. В той самой части дома, куда мать заходила всё реже, словно боялась столкнуться с воспоминаниями о временах, когда мы ещё были полноценной семьёй.

Дом медленно умирал. Он не был развалиной, стены всё ещё стояли крепко, но трещины под потолком, потускневшие ковры и скрипящие ступени выдавали правду. После разорения рода и смерти отца заботиться о поместье стало некому, а мать делала вид, что не замечает первых признаков увядания. Я же замечала всё.

Ночью, когда мать уснула и дом наконец затих, я зажгла газовую лампу и осторожно вышла в коридор. Пламя дрожало, отбрасывая длинные тени, и мне казалось, что стены смотрят на меня с немым укором. Я шла медленно, стараясь не шуметь, хотя знала, что мать спит крепко, особенно после очередного дня жалоб и упрёков.

Дверь в бабушкину комнату поддалась не сразу. Замок тихо щёлкнул, и я проскользнула внутрь, прикрыв её за собой. Сердце колотилось слишком громко, но я всё же повернула ключ и заперла дверь.

Только тогда я позволила себе выдохнуть, оставшись наедине с тишиной и запахом прошлого.

Я медленно обошла комнату, стараясь не упустить ни одной мелочи. Газовая лампа тихо потрескивала, освещая знакомые, но странно обезличенные предметы. Здесь не чувствовалось присутствия человека, прожившего долгую жизнь. Скорее, это напоминало временное убежище, где останавливаются ненадолго и не пускают корни.

Кровать была аккуратно заправлена, без покрывал и подушек с кружевами. Простой деревянный каркас, скромное бельё, ни одной лишней детали. Шкаф оказался почти пустым. Несколько платьев, потёртых и вышедших из моды. Пара тёмных накидок и старое пальто. Даже обуви было всего две пары, обе аккуратно вычищенные.

— Как будто ты заранее знала, что уйдёшь, — прошептала я, сама не заметив, как заговорила вслух.

Письменный стол разочаровал сильнее всего. Я ожидала тайников, писем, дневников, хоть чего-то, что дало бы зацепку. Но в ящиках лежали только чистые листы бумаги, старые перья и пузырёк с засохшими чернилами. Ни одной записи. Ни одного намёка. Комод тоже оказался почти пустым, словно бабушка намеренно избавилась от всего лишнего задолго до смерти.

Я уже собиралась закрыть последний ящик, когда заметила, что дно кажется чуть выше обычного. Под старыми ночными сорочками, аккуратно сложенными и пахнущими тем самым лавандовым мылом, лежал небольшой футляр. Тёмный, потёртый, с облупившейся застёжкой. Сердце пропустило удар, и я осторожно достала его, боясь спугнуть хрупкое ощущение находки.

Футляр открылся с тихим щелчком. Внутри лежал даггеротип. Маленький, потемневший от времени, но всё ещё различимый. Я поднесла его ближе к свету и задержала дыхание.

На снимке были двое. Молодая девушка с мягким взглядом и чуть упрямо сжатыми губами. Я узнала бабушку сразу, хотя никогда не видела её такой. Юной. Живой. Рядом с ней стоял мужчина, тоже молодой, с уверенной осанкой и внимательным взглядом. Он смотрел не в объектив, а на неё, словно весь мир в тот момент заключался только в этой девушке.

— Кто ты? — тихо спросила я, глядя на незнакомца.

Мысль пришла сама собой, болезненно ясная. Неужели это была её большая любовь? Та самая, с которой она не осталась, но которую пронесла через всю жизнь, не позволяя себе ни жалоб, ни признаний. Я вдруг поняла, почему в её комнате было так пусто. Возможно, всё самое важное она давно унесла с собой, оставив лишь то, что нельзя было забрать.

Я долго смотрела на снимок, пока глаза не начали щипать. Потом осторожно закрыла футляр и прижала его к груди. Если дом действительно уйдёт с молотка, новые хозяева вряд ли станут разбираться в чужих воспоминаниях. Этот даггеротип оказался бы на свалке вместе с ветхими шторами и старыми книгами.