Пять стихий для дриады. Похищенная жизнь.

Глава 26. Скрипки, бутылки, гадость ползучая

Гроб был пуст. Саму церемонию провели достаточно формально, без пафосных речей и толпы плакальщиц, что, в принципе, было и к лучшему. Шуту наверняка не понравилась бы вся эта суматоха и лицемерие. Мало кто относился к нему как к другу. Служащие во дворце над ним посмеивались: человек искусства, ветреный, ни на что не годный человек.

Василиса видела его иначе: не ветреный – небесный. Лёгкий.

Диссонанс мнений вызывал в ней горечь, только горечь и злость.

Она прослушала скупую проповедь священнослужителя на тему эльмирийского бытия, мысленно пожелала Дадкалато счастливого посмертия и вслед за Хоанфи спустилась с холма. Там они сели на прогретый солнцем валун – подождать остальных.

– Ну и что ты об этом думаешь? – щурясь, спросил Хоанфи.

– Сдаётся мне, Фанпайя соврал. Если в подземелье был Фир (а я уверена, там был он), принц не справился бы с ним. Да и не видела я там принца. Скорее всего, он просто хотел успокоить подданных. Мол, ничего вам больше не угрожает, спите спокойно. Фир сожрал Дадкалато, – содрогнувшись, добавила она, – а его высочество взял и замял инцидент.

– Трусливый идиот, – мрачно процедил Хоанфи.

– Что?

– Говорю, я тоже сомневаюсь. Что-то в этой истории нечисто.

Пойти бы к принцу, подумалось Василисе, воззвать бы к его совести. Пусть соберёт всех магов королевства, пускай устроит облаву. Нельзя прощать оборотню ни единой смерти. А у него на счету далеко не одна смерть. Ясно теперь, кто истреблял эльмирян в поселениях. Ясно.

Но Василиса не знала, что Фанпайя и есть лис из её прошлого. И что сейчас этот лис выведен из строя на несколько суток, потому что сожрал человека, который любил искренне и чисто, всем сердцем.

Плохо усваивается такая пища. Ой как плохо.

Когда к валуну спустились учёный с телохранителем, от Василисы не укрылось, что глаза Пирэйна на мокром месте. Масаронг тоже выглядел неважно. Как-никак, этим двоим Дадкалато был почти братом. Вместе шутили, вместе влипали в передряги. Прощание далось им тяжело.

Восстанавливать душевное равновесие отправились на набережную у канала Тысячи Брызг. И хоть Дивина пропустила культурно-массовое мероприятие с закапыванием пустого гроба, от прогулки она не отказалась.

– Будет обидно, если я с горя зачахну и скоропостижно дам дуба, – заявила она. – Надо проветриться. Жизнь продолжается, что!

Бодрости ей было не занимать, и это настораживало. Похоже, она уже тогда задумала нечто вопиющее. Василиса решила, что стоит быть начеку.

Дамы по набережной разгуливали, кокетливо прикрываясь белым кружевом зонтов. Благовониями и от зонтиков, и от дам шибало за версту, что, впрочем, не мешало разным разряженным проходимцам за последними ухлёстывать.

Городские улочки – старинные, разноцветные – в этот час пестрели беззаботными искателями приключений и сеятелями денег. Было празднично, привольно, радостно, будто смерть здесь давно побеждена.

По рельсам, проложенным вдоль тесно стоящих домов, деловито шныряли туда-сюда трамваи, неотличимые от гигантских винных бутылок. Тёмное стекло, яркая этикетка, бесшумный ход. Челюсть Василисы падала на грудь всякий раз, как мимо проезжал такой стилизованный трамвайчик.

Но стоило ей завидеть в речной воде огромную скрипку с оркестром на борту, как глаза и вовсе полезли на лоб. Тёмно-коричневая скрипка плыла по бликующему на солнце каналу, а участники оркестра будто сговорились против неё, Василисы, чтобы разворошить её слежавшиеся чувства.

Музыку свою они искусно превращали в свет, куда более тонкий, чем солнечный. И этот свет вторгался на заповедную территорию души, куда посторонним вход воспрещён. И вычищал душу от всего. И становился всем.

Василиса вдыхала свет, с надрывом желая, чтобы не нужно было бороться с лисом, расти над собой, прокручивать у себя в груди этот невыносимый кинжал совершенства. А идти бы ей по залитой солнцем улице, идти вечно и вечно легко дышать…

Дивина, нарочито весёлая, бойко шагала впереди. Она вернула своим волосам цвет пыльной розы, облачилась в чёрную фатиновую юбку с белой блузкой, скреплённой на поясе узлом. И была, как и в день знакомства с Василисой, чудо до чего хороша.

Казалось, она изучила счастье вдоль и поперёк, продегустировала львиную долю его сортов и знает о нём гораздо больше, чем все живущие и жившие когда-либо во Вселенной.

Счастье с сахаром, счастье с горчинкой, счастье молотое, от которого непременно осадок. Какое у вас сегодня?

Дивина-изобретательница, дивный человек, неправильный человек. Она ступила на стезю науки – и заведомо проиграла в гонке за благополучием, потому что такую сумасшедшую, как она, в жёны не возьмут, а значит, не видать ей семейного очага и уж тем более очаг не хранить. И старость она наверняка встретит где-нибудь под забором, и стакана воды ей никто не подаст.

Машина времени? Ха! Выдумщица. Да никогда ей подобного не построить. Всё это из разряда утопии, удел мечтателей и неудачников.

Лучше б выучилась на медсестру, повариху, воспитательницу, в конце концов. Имела бы стабильный доход, не выделялась бы, не задирала носа. Мужа бы себе нашла, в конце концов.

Злые языки поговаривали, что так и останется она старой девой. Только вот ей не то что их образ жизни, ей сама их риторика претила. Непристроенная, синий чулок, перезрелый плод…