Пять стихий для дриады. Похищенная жизнь.

Глава 40. Что, уже всё?!

«Уважаемые, почём у вас рука и сердце?»

«А они не продаются, их только показывают».

К великому счастью, память у него не отшибло. Уже очень скоро он сориентировался, признал спальню, Василису… С тем, чтобы признать себя, у него возникли затруднения.

– Какой-то я не такой, – пробормотал он, шевеля новообретёнными крыльями и морщась от непривычных ощущений. – Меня заколдовали?

– Тебя расколдовали, мастер, – сказала Василиса. – Ты слился со своей сутью. Поздравляю.

– И что я теперь могу?

– А это от тебя зависит.

Хоанфи посмотрел на неё с недоверием в своих водянистых блёклых глазах. Напряг челюсти, сжал кулаки, приложил усилие – и крылья его железные – пух! – просто взяли и сгинули без следа. Он напрягся снова – и крылья вернулись на родину.

Тяжесть за спиной – чужеродная, обнадёживающая – дарила незабываемое мироощущение. Впрочем, не только тяжесть.

– Ты тоже какая-то не такая, – критически отметил Хоанфи. – Постриглась? Переоделась? Что-то не пойму.

– Переродилась, – со смехом поправила Василиса и, установив на ножки многострадальный столик, поудобнее расположилась на ковре. – Я смогла оживить скульптуру дриады, представляешь. И с лисом разделалась.

– И всё это случилось, пока я валялся на кроватке кулём бесчувственным, да? – подытожил тот, морща свой интеллигентный нос.

Долго хмуриться он не мог. От его новой старой знакомой прямо-таки за версту несло запредельными умениями: и к жизни-то она возвращать может, и ткани регенерировать (причём не только свои), и левитации обучена. Так зависть и берёт.

Хотя, если откровенно, какая там зависть! Бескрайний трепет, восторг, любовь, тишина. Вот, пожалуй, краткий перечень того, что Хоанфи чувствовал, находясь с нею рядом.

Она стала подлинным светом. Концентрированной формулой счастья, изгоняющей мрак. Рядом с такими, как она, тебя – пускай совсем ненадолго – покидают собственные тени. Это позволяет опомниться, понять, где и что скроено у тебя не так. Со временем тени вернутся – таково уж их свойство. Но ты, по крайней мере, подготовлен. Знаешь, как правильно. У тебя – стратегическое преимущество.

Усилием воли Хоанфи вновь избавился от крыльев, обрёл внятную радужку цвета каштановой кожуры и спустился к Василисе на ковёр, чтобы обнять её, как следует, и ощутить эффект от эссенции света при непосредственном сближении. Кинестетик несчастный. То есть, счастливый, конечно. Бесстыже счастливый кинестетик, чтоб его.

– Смотри-ка, ты снова выглядишь как дриада, – шёпотом на ухо оповестил её он. – Глаза зеленющие, плющ на ногах, а сама ты такая невесомая, что кажется, вот-вот исчезнешь.

– А я и исчезну, – усмехнулась Василиса, после чего и впрямь развоплотилась, оставив Хоанфи обниматься с пустотой.

Материализовалась она на другом конце комнаты, легко и непринуждённо приземлившись на подоконник. Её наполняла беспредельная, искристая радость, и от этой радости на лице против воли расцветала улыбка.

– Ещё и смеётся, а! – понарошку рассердился Хоанфи и бросился в атаку.

Заливаясь рассыпчатым смехом, Василиса растаяла снова. Обнаружилась она в смежной комнате, за аркой, и великий мастер, забыв о манерах, ринулся туда, пока не догадался исчезнуть сам… чтобы повиснуть за пределами комнаты, аккурат напротив окна.

Металлические крылья исправно гоняли воздух: вверх – вниз, вверх – вниз. От такого поворота Василиса сперва растерялась. А потом как выпрыгнет из окна Хоанфи навстречу!

Они в тот день налетались. Под тучами, выше туч, назло тучам, которые почему-то упорно обходили стороной резвящуюся в вышине парочку, раскрывая в небе потайные ходы для солнца.

«Придурки трансцендентные. Совсем одичали…» – низко гудели они. А потом били молнией в землю неподалёку. Надо же как-то пар выпустить.

К вечеру гроза разразилась по-страшному. Ни во двор выйти, ни нос из форточки высунуть. А лучше закрой ты её поскорей, закрой-закрой эту долбаную форточку. А то как шандарахнет!

Это уже Дивина командовала. То братом, то королём – попеременно. И тот, и другой от неё ни на шаг не отходили, пока она – в больничном крыле – отходила от всего пережитого.

Дадкалато ушёл безвозвратно. Дивина восприняла эту новость, как полагается закалённому в сражениях воину. Ни слезинки не проронила. Ушёл – значит, так тому и быть. Может, там ему лучше будет. В конце концов, что за радость влюблённому по уши покровителю искусства наблюдать, как ветреная дриада отдаёт своё сердце то крылатому, то власть имущему и всё не определится с выбором.

Изобретательница уже имела удовольствие созерцать крылатого в окне палаты. Отвратительно бодрый и жизнерадостный, он рассекал небесные просторы со своей возлюбленной, не беспокоясь о том, что его могут застыдить, поднять на смех или вовсе изловить, чтобы впоследствии отправить на изучение в какую-нибудь отдалённую лабораторию (уникум, как-никак).

Дивина смутно припомнила в нём паука-переростка, мальчишку-пажа и буйного недоумка, который любил швыряться предметами. Да, нынче он совсем не таков. Изменился он. И всё благодаря Василисе, надо полагать. Они составляли друг с другом поистине гармоничное единство.