Пять ступеней в бездну

Глава 1: Нарушенный сон

Калининград встретил приветливо. В отличие от него, покинутая несколько часов назад Москва хмурилась, холодила шею и уши, сыпала стылым весенним дождём. Погода для середины апреля не то, чтобы исключительная, но нежеланная точно.

Поднимаясь по трапу, всему такому мокрому и железно-чужому, Герман подумал, что самый западный регион России будет именно таким – сырым, холодным и неприветливым. А ещё небо. На Калининградское небо не раз и не два жаловалась Оксана. Мол, оно как свинцовая крышка – мрачное и тяжёлое. И, что особенно выбивает из колеи, непривычно низкое, прижимающее к земле.

Спускаясь по другом трапу, тоже железному, но в отличии от своего московского коллеги сухому и блестящему, Герман вопросом неба озаботился. Вопреки ожиданиям, «свинца» на небесном своде не оказалось. Одно лишь солнце, чинно висящее в приправленной облаками синеве.

Покинув аэропорт, удобный, но какой-то донельзя компактный, мужчина нашёл ожидающее его на стоянке роботизированное такси. Устроившись на заднем сиденье, он наконец сделал то, что по причинам скорее сентиментальным не решился сделать в самолёте, а именно, достал из портфеля доставленную курьером тетрадь. Покрутив её в руках, он вознамерился найти типографические данные. Они имелись. Слегка затёртые цифры на обратной стороне обложки сообщали, что тетрадь отпечатана в мае 1945 года.

«Деду было тогда 32», - посчитал в уме памятливый на даты Герман.

Тем временем вверенная автоматике машина покинула территорию аэропорта. Уверенно вырулив на трассу, такси, быстро набирая скорость, понеслось по хорошо уложенному асфальту. За окнами поползли сельскохозяйственные поля – жухло-жёлтые, нарядно-зелёные и пепельно-серые цвета изнанки бытия.

На то чтобы решиться тетрадь открыть, Герману потребовалось секунд пять или шесть. Это были полновесные секунды. В них нашлось место трепету, сомнению, страху разочарования. И, чего он боялся больше всего, так это не увидеть те странные, не особо понятные четырнадцатилетнему пацану строки.

Да, он уже держал в руках эту тетрадку. Далёкие тридцать девять лет назад. Когда отец ещё был папой, а дед - дедушкой или, как он называл его в моменты внучатого подлизонства, дедой.

Опасения оказались напрасны. Аккуратно выведенные синей ручкой буквы никуда не делись. Они послушно складывались в слова, слова в строки. Дальше возникал смысл. Вполне понятный, но упрямо не вяжущийся с писавшим в тетраде человеком.

Придирчиво разглядывая каждое слово, Герман с волнением прочитал первую запись:

«В грёзах спящего бога реальности больше, чем в жизни бодрствующего человека».

Строки были те, тетрадь тоже. Вопрос, как она оказалась в архиве РКГБ интересовал, но не так чтобы очень. Куда интереснее было то, почему ему её вернули, точнее, предоставили. Но и возврат, если подумать, не бином Ньютона. А вот что выглядело действительно загадочным, так это ситуация в целом.

Тетрадь он получил на руки часов шесть назад. Доставил её вооружённый спец-курьер. Прямо в учреждение, попасть в которое постороннему ой как непросто.

Звонок из Калининградского отделения РКГБ случился часа на два раньше. Незнакомый голос представился полковником Григорием Ивановичем Выготским. Представившись, полковник изъявил желание с ним, Германом, пообщаться.

- Приезжайте, я найду для вас время, - вполне дружелюбно произнёс в трубку казённого аппарата Герман.

- Я думаю, будет лучше, если вы сами приедете в Калининград, - предложили с той стороны. – Не торопитесь с ответом, - понимая вероятно, что он может услышать от большого московского начальника, поспешил добавить РКГБист. – Я отправил вам кое-какие связанные с делом документы. Их скоро доставят. Ознакомитесь, а после и примете решение. Данные для связи будут приложены.

Данные действительно прилагались. А сама тетрадь, такая трепетно знакомая, заставила бросить все дела и, прямо с работы, отправиться в аэропорт.

Вздохнув, мужчина принялся листать пожелтевшие от времени страницы. Строго говоря, в стихах и афоризмах на них содержавшихся не было ничего такого. Обычные в общем-то теософские заметки. Что-то подобное, наверное, могут, а то и должны писать адепты многочисленных мистических учений и школ. Ну или просто люди поэтичные, излишне увлечённые.

Смущало мужчину то, что дед ни к первым, ни ко вторым не относился. Мистическими учениями не увлекался, предпочитая науку и диалектический материализм. Пробравшихся в телевизор предсказателей, экстрасенсов и уфологов называл не иначе как мудозвонами, бредологами и фуфлологами.

Тетрадь, однако, была.

«А какими дед, собственно, был?» - задумался Герман.

В сознании соткался образ эталонного советского человека. Честного, волевого, прямого и бескомпромиссного. День которого начинался с зарядки, а заканчивался чтением толстых книг. Безразличного к табаку и алкоголю.

При всём этом, образ не был рафинированным или идеалистическим. Дед, в общем-то, действительно таким был. В том числе потому, что в те годы в нём уже перегорели страсти молодости. А ещё война, о которой он много рассказывал. А ты слушал и понимал, сколь много в тех рассказах пропущено такого, о чём рассказывать не хочется, да и не стоит, наверно.

Пролистав тетрадь примерно до середины, Герман нашёл и прочёл строки, что когда-то давно отпечатались в его памяти. Но вот понимание их сути пришло относительно недавно. Не в смысле значения, а как некий жизненный базис, что ли.

«Не удручайся несправедливостью. Все грешники неотвратимо наказаны. Все праведники неотвратимо вознаграждены. Ибо наказание каждому – смерть. А награда каждому – жизнь».

«А почему я, собственно, всполошился?» - закрыв тетрадь, задался резонным вопросом Герман.

«Да понятно, почему», - ответил он сам себе.

Три с половиной десятилетия назад, дед рассказал ему одну историю. Он как наяву помнил тот погожий летний день, незаметно перетёкший в звенящий птичьим гомоном вечер. Помнил утопающую в зелени беседку, сельский двор, бабушкин квас и огромное блюдо налитой сладостью черешни. А ещё образы. Страшные, увлекательные и невозможные.