Пять жизней одного шпиона. Жизнь четвёртая.

Не расстанусь с комсомолом.

Глава первая

Не расстанусь с комсомолом.

Позовут в дорогу струны -
Дальний край теплом согреть.
В этом мире, вечно юном,
Просто некогда стареть.
Пронесу сквозь годы бодрость.
Верю в дело и в себя.
Комсомол - не просто возраст,
Комсомол - моя судьба!

Виталий Татаринов.

Скворечник.

Начиналась четвёртая жизнь Егора, вот только, комната Лены мало была предназначена для жизни. Комнатушка, три на три метра и высотой в два метра, больше напоминала одиночную тюремную камеру. Чердачное оконце в комнате и ещё одно на кухоньке, тоже очень скромных размеров, один метр на три метра. Надо учесть, что это никаким образом не утеплённая мансарда, продуваемая через щели насквозь всеми ветрами.

Из мебели только диван, стол, полка из струганых, но не крашеных досок, два стула и однодверный шкаф для одежды и белья в углу. На кухне стол и табурет для ведра с водой.

В комнате вплотную к дивану стояла, немецкая печка. Топилась эта чудо печка углём и дровами. У неё была заслонка, но вот пользоваться заслонкой, приходилось крайне аккуратно. Закрывать заслонку можно было, только выбрав из печки ещё красные угли, если же их оставить, то закрывать заслонку нельзя, можно элементарно угореть. Выгрести в железное ведро красные угли и вынести их на улицу, то ещё удовольствие. Вся комната при этой процедуре, наполняется дымом и гарью, пылью и копотью, которые плотным слоем ложились на обстановку комнатушки. Лена и Егор предпочитали не закрывать на ночь заслонку и оставлять угли в печи. Так дольше сохранялось тепло, но всё равно, утром температура в комнате, не очень-то и отличалась от температуры на улице. Зимой в этом скворечнике холодно, летом жарко.

Отсутствовали вода и канализация. Воду таскали наверх в ведре. Егор или Лена, наполняя его из крана, торчащего из земли во дворе, а зимой, набирали на кухне у соседки, завуча школы.

Туалет в огороде! Зимой, как в тюрьме, параша на кухоньке. Идти женщине в туалет, зимой на мороз и холод, это верный шанс застудиться.

Лене, как учителю, положено бесплатное топливо и свет! Вся, хвалённая социальная защита и забота заключалась в том, что Лене привозили тонну угля, а любимое государство оплачивало одну электрическую лампочку мощностью в 60 Ватт.

Жить в таких скотских условиях могла только Елена Васильевна, с её почти фанатичной преданностью педагогической работе. Начальству и партийным бонзам, что в посёлке, что в районе, не было никого дела до условий, в которых жила молодой специалист. Тогда вообще никому не было дела до педагогов на селе. Они являлись, по циничному высказыванию Ленина, «вшивой интеллигенцией». «Пусть скажут спасибо и за такие условия», искренне считали советские бонзы всех уровней, правда, о своём благополучии они никогда не забывали. Такое отношение к педагогам, по большому счёту, передалось и рядовым работникам совхоза. Они искренне считали, что учителя должны влачить нищенское существование. Иметь же хозяйство учителю, с точки зрения всего этого колхозно-совхозного плебса, было недопустимо. Этот люмпен, искренне считал, что учителя должны все 24 часа в сутки и семь дней в неделю, заниматься обучением и воспитанием их отпрысков. Показательным примером отношения к педагогам со стороны администрации хозяйства, является продажа совхозом мяса своим работникам. В совхозе, бывали случаи вынужденного забоя крупного рогатого скота, ведь обычно скот сдавали на мясокомбинаты в план поставок мяса государству. В случаях же вынужденного забоя, мясо по госцене продавали работникам совхоза. Понятное дело, самые лучшие куски, этой дохлятины, получали по списку самые ценные работники совхоза – его специалисты. Потом, наступала очередь передовиков и ударников, большая часть их такими являлась только на бумаге. Дальше шли самые горластые и нахрапистые доярки - золотой фонд хозяйства. Как же учителя? А никак! Директор школы Чулкова, шла к барину, директору совхоза с челобитной, выделить костей на пропитание учителям. Иногда барин милостиво соглашался и прикладывал руку к челобитной. Появившихся у склада учителей, стоящие в очереди доярки, пронизывали презрительными взглядами. Надо сказать, что Лена обладала невероятной гордостью. Она никогда не ходила за этими подачками, предпочитая жить впроголодь, но не унижаться. Егор дал себе слово, что он найдёт способ, как изменить отношение этих номенклатурных выкидышей к Лене, даже если ему, придётся, поставит раком весь этот сраный совхоз и не только совхоз.

Как уже ранее упоминалось, учительский дом, стоявший напротив школы, при немцах принадлежал Эмилю Рабе, скорее всего этническому еврею, но это не факт. Эмиль Рабе владел изразцовой мастерской. На чердаке дома, как впрочем, и в сарае, сохранились образцы изразцов. Надо сказать, изразцы эти были изготовлены на высоком художественном уровне и отменного качества.

Помимо Лены, а теперь и Егора, в учительском доме на первом этаже две комнаты занимала завуч школы, Давыдова Валентина Никитична. Другие две комнаты на первом этаже, занимала директор школы Чулкова Лидия Ефимовна. Такой же скворечник, как и у Лены, но с другой стороны дома, правда, облагороженный мужскими руками, занимала со своим мужем Александром и дочкой Женькой, Ирка Душкина, дочь Чулковой. Её муж Саша Душкин, по образованию учитель математики в школе уже не работал, как впрочем, и не жил с ней. Вот, пожалуй, и все обитатели этого учительского дома.