Пять звёзд. Петух. Иван. Муж прилагается

Пролог

Закат плавил пшеницу в медь. Я стояла посреди поля и впервые за долгое время ни о чём не думала. Просто дышала.

Льняная рубашка прилипла к спине — час назад я таскала вёдра с водой для полива, и ткань до сих пор не просохла. Джинсы в жёлтой пыльце, на коленях — тёмные пятна от травы. Хвост растрепался, волосы пахли сеном, дымом бани и ещё чем-то неуловимым — наверное, самим летом. Кожа на скулах горела. Солнце за день выцеловало меня без спроса, и я представила, как завтра в зеркале увижу новый оттенок красноты — не тот благородный румянец за пятнадцать тысяч у косметолога, а дурацкий крестьянский ожог.

Я вертела в пальцах колосок и улыбалась.

Неделя. Чёртова неделя в этой глуши, а я стою, как дура, и улыбаюсь. Ладони перестали болеть — мозоли сошли, оставив тонкие полоски новой розовой кожи. Я провела по ним большим пальцем и вдруг вспомнила свои руки трёхнедельной давности: идеальный миндаль ногтей, покрытие от которого глаз не оторвать, кольцо с сапфиром — бабушкино, единственная вещь, которая не продаётся ни за какие деньги. Теперь ногти были короткими и грязными, а кольцо я сняла в первый же день, чтобы не потерять. Оно лежало в кармане джинсов и грело бедро всякий раз, когда я о нём вспоминала.

В кармане завибрировало. Я машинально сунула туда руку, но нащупала только кольцо и засохший цветок, который сунула туда позавчера — какой-то полевой, синий, дурак знает как называется. Не телефон. Хорошо. Потому что если бы это был он, я бы уже открыла уведомления — увидела бы ещё одно сообщение от Марата, с его вечной ухмылкой в каждой букве: «Ну что, Ангелина, как тебе деревенский рай? Не скучаешь по цивилизации?» Я не отвечала ему уже три дня. Это был рекорд. Пусть думает что хочет. Пусть думает, что я сломалась. Что я вот-вот позвоню и завою: «Забери меня отсюда!» А я стою в поле и улыбаюсь.

За спиной щёлкнул затвор.

Я вздрогнула и обернулась. Иван стоял в десяти шагах. Босой, в одних только старых штанах, низко сидящих на бёдрах. Мокрый — только что умывался из бадьи у сарая, вода ещё блестела на плечах, собиралась каплями на ключицах, стекала вниз по животу. Я проследила взглядом мокрую дорожку — от шеи до пояса — и почувствовала, как к щекам прилила кровь.

Господи, Ангелина. Возьми себя в руки.

— Ты что делаешь? — голос прозвучал сипло, как с похмелья. — Я не готова…

Он не опустил камеру. Массивный чёрный фотоаппарат с длинным объективом — единственная вещь в этой деревне, которая выглядела дорого. Кроме, пожалуй, моего телефона. И ещё его чёртовой старинной машины — «Победа» пятьдесят шестого года, цвета слоновой кости, которую он собрал по винтикам и которая стоила бы в Москве целое состояние, если бы он согласился её продать. А он не соглашался. «Это память», — сказал он в первый день, когда я спросила. И замолчал. Я тогда подумала: ну и деревенщина. Сейчас я думаю: как же я была слепа.

— А ты всегда готова. Просто не знала.

Второй щелчок. Я машинально потянулась к волосам, поправила прядь — и тут же одёрнула себя. Сколько можно? Три недели навоза, дойки и прополки, а я всё равно проверяю, хорошо ли выгляжу.

— Дай посмотреть.

— Не могу. Плёнка. Проявится — покажу.

— А если я там страшная?

Он опустил камеру и посмотрел на меня. Долго, пристально, как смотрят на что-то важное, что не хотят упустить.

— Ты не можешь быть страшной, Ангелина. Ты просто не умеешь.

Я открыла рот, чтобы съязвить — что-нибудь в духе «ладно, льстец деревенский», — но слова застряли в горле. Он говорил это так просто, без тени улыбки, будто констатировал факт, что трава зелёная, а небо синее. Что я красивая. Что я не могу быть страшной.

Ремень скользнул по голому плечу, фотоаппарат качнулся у бедра. Иван сделал шаг ко мне, и внутри всё сжалось — сладко и страшно одновременно.

Я вспомнила, как ненавидела его в первый день. Он заставил меня чистить хлев своей тёти. Меня! Ангелину Воронцову, у которой двадцать четыре миллиона подписчиков, контракт с крупным производителем косметики и личный менеджер! Я рыдала, сидя на перевёрнутом ведре, а за стеной раздавался его спокойный голос: «Закончишь — приходи, покажу, как дрова колоть».

Я хотела его убить. Придумывала заголовки для новостей:

«Популярный блогер случайно уронила вилы на фермера».

— Ты чего замерла? — спросил он, останавливаясь в полушаге от меня. — Испугалась?

— Нет. Вспомнила, как хотела тебя убить.

Он усмехнулся: криво, уголком губ — но глаза остались тёплыми, как нагретая за день земля.

— А сейчас?

— Сейчас… — я закусила губу. — Сейчас я не знаю.

Он подошёл вплотную, и меня обдало запахом: колодезная вода — холодная, с железистым привкусом — и разогретая солнцем кожа, пахнущая солью и мужчиной. С мокрых волос сорвалась капля и упала мне на запястье. Я вздрогнула. Или сделала вид, что вздрогнула.

— Холодно? — спросил он, хотя знал, что нет.

— Нет.

— Тогда чего дрожишь?

Он протянул руку и заправил прядь мне за ухо. Медленно, будто давая время отстраниться. Подушечка большого пальца задержалась на мочке, и по шее побежали мурашки — я их почти слышала. Пальцы у него были грубые, с тёмной каймой под ногтями, которую не берёт никакое мыло. Я когда-то делала рекламу крема для рук стоимостью в его месячный доход в деревне, и у меня были идеальные ладони. Теперь мои пальцы лежали на его плече и выглядели почти такими же.