Пятое Евангелие

глава первая

Глава 1. Идеальный винтик

Валерий Золотухин верил в гравитацию, систему Станиславского и в то, что всякий упорный труд обязательно вознаграждается.

В Москве конца пятидесятых — начале шестидесятых годов мир казался невероятно прочным, высеченным из серого гранита и отлитым в бетоне. Улицы были широки и прямы, как линии на чертеже архитектора. Люди двигались по ним предсказуемыми, выверенными маршрутами: от проходной завода — к гастроному, от дверей театрального училища — к студенческому общежитию. Каждый человек, казалось, имел свой невидимый инвентарный номер и четко прописанный сценарий жизни.

Валерия это не пугало. Напротив, это его успокаивало.

Паренек из далекого алтайского села Исток, с детства получивший тяжелую крестьянскую основательность, знал: если ты понял правила, ты можешь выиграть. Весь этот огромный советский мир был для него гигантским, идеально отлаженным часовым механизмом. Люди вокруг напоминали шестеренки. Большинство из них были простыми, тусклыми деталями, безропотно вращающимися изо дня в день. Но Валерий твердо решил стать шестеренкой золотой.

Он сидел на продавленной кровати в общежитии, старательно начищая ботинки до зеркального блеска. Завтра предстоял важный день — показы, зачеты, взгляды преподавателей, от которых зависело всё.

Валерий открыл свой дневник — толстую тетрадь в дерматиновой обложке, которая заменяла ему исповедальню и бухгалтерскую книгу одновременно. Он любил фиксировать в ней жизнь. Записывать, кто что сказал, кто как на него посмотрел. Бумага терпела всё, а слова, перенесенные на лист, казались пойманными бабочками, пришпиленными булавкой.

«Жизнь артиста — это гигиена и муштра, — старательно вывел он на чистой странице, неосознанно повторяя слова своих педагогов. — Если ты хочешь заставить зал плакать, ты должен уметь управлять своими мышцами, связками, дыханием. Никакого волшебства нет. Есть только пот и работа».

Золотухин посмотрел в окно. За мутным стеклом по улице шли люди. Мужчины в одинаковых серых пальто, женщины с одинаковыми авоськами. Валерий часто ловил себя на странном ощущении, в котором никогда бы не признался вслух: иногда окружающие казались ему... не совсем настоящими. Словно они произносили заученные реплики. Преподаватели сыпали штампами из газетных передовиц, комсомольские вожаки чеканили лозунги, девушки на танцах смеялись именно в те моменты, когда этого требовал неписаный этикет. Все они действовали по заложенной в них программе.

И сам Валерий с удовольствием следовал своей. Он знал: чтобы получить хорошую оценку, нужно вовремя кивнуть, когда режиссер делает замечание; чтобы получить роль, нужно быть покладистым, работящим и удобным. Он был готов часами стоять в массовке с алебардой, готов был рвать меха своей гармошки на капустниках, изображая простачка из народа. Если системе нужен послушный, улыбчивый алтайский самородок — он им будет. Он взломает этот мир его же правилами. Шаг за шагом. Роль за ролью.

В дверь комнаты постучали. На пороге показался сокурсник — бледный, вечно суетящийся парень.

— Валер, ты слышал? Завтра к нам ребята из Школы-студии МХАТа заглянут. Говорят, там один парень есть... Высоцкий его фамилия. Говорят, такие песни на гитаре хрипит — заслушаешься.

— Песни? — Валерий снисходительно усмехнулся, аккуратно закрывая дневник. — У нас тут драматическое искусство, а не дворовая самодеятельность. Мало ли кто на гитаре бренчит.

— Да нет, ты не понимаешь, — сокурсник как-то странно, нервно дернул плечом. — Он... он странный какой-то. Как будто не отсюда. Когда он поет, у людей лица меняются. Как под гипнозом.

Валерий нахмурился. Ему не нравилось слово «гипноз». Ему не нравилось всё, что не поддавалось логическому объяснению, всё, что нельзя было вызубрить на репетиции или заслужить примерным поведением.

— Посмотрим на твоего мхатовца, — сухо ответил Золотухин. — Если он такой талантливый, почему о нем режиссеры молчат? В искусстве бесформенного чуда не бывает. Только дисциплина.

Сокурсник ушел, оставив после себя странное чувство сквозняка, словно в идеально закупоренной комнате вдруг треснуло стекло.

Валерий лег на кровать и закрыл глаза. Он был абсолютно уверен в завтрашнем дне. Он знал, что проснётся ровно в семь, выпьет чай, повторит текст и пойдет завоевывать Москву своим честным, мужицким трудом. Он был идеальной частью этого прочного, материального мира.

Он еще не знал, что завтра в этот мир, не спрашивая разрешения у гравитации и законов логики, войдет человек, для которого никаких правил просто не существовало. Человек, рядом с которым вся правильная, выверенная жизнь Валерия Золотухина покажется ему лишь тусклой декорацией, нарисованной на картоне.