Пятое время года... Книга вторая

Глава пятая

Сидя за столом в маленькой комнате скромной квартирки, которую он снимал в Старом городе Порт-Артура, мичман Чернышев писал письма домой. Писал, не имея надежды их отправить, понимая, что военная цензура не пропустит тех слов и мыслей, которые он излагал на бумаге, но не выговориться, не излить того, что его переполняло, молодой человек не мог, потому он писал что-то вроде дневников, лишь малую часть из которых потом отсылал домой.

В первые дни после начала войны – дни вынужденного бездействия, когда «Новик» находился на ремонте, это было единственным занятием, помогавшем пережить тот сумбур, который творился вокруг, не отчаяться и не спиться…

С 29 января японцы начали практически ежедневную бомбардировку Порт-Артура, а крепость мало чем могла противостоять – рельеф местности не позволял нанести сколько-нибудь возможный урон противнику. Правда, постепенно, стрельба по японцам была налажена, но на это ушло время, а в первые дни жертв было много, в том числе и среди мирного населения. Флотским офицерам тоже было запрещено без крайней необходимости покидать корабли – в городе было часто опаснее, чем на море. Но и корабли нести потери, порой из-за халатности и несогласованности действий морского и сухопутного начальства, да и самих флотских командиров. Так, на третий день войны на собственных минах подорвались транспорт «Енисей» и крейсер второго ранга «Боярин».

Минный транспорт «Енисей» ставил заграждение в Талиенванском заливе около города Дальнего, о чем не предупредили другие корабли эскадры, бывшие в тот момент в дозоре. По счастливой случайности ни один из них на поставленные мины не налетел, а вот самому «Енисею» повезло меньше: транспорт подошел фатально близко к своему заграждению, желая потопить всплывшую мину, и пошел ко дну. Из трехсот семнадцати членов экипажа погибло три офицера и девяносто два матроса, тридцать пять человек получили ранения и контузии. Когда грустное известие о «Енисее» было получено адмиралом Старком от инженера Сахарова, градоначальника и строителя Дальнего, к месту катастрофы отправился крейсер второго ранга «Боярин» с двумя миноносцами. Командиру крейсера был вручен секретный пакет с планом минного заграждения, который по непонятным причинам остался невскрытым, и «Боярин» тоже наскочил на мину и получил пробоину. При взрыве погибло пятеро кочегаров, и несколько человек контузило. Капитан крейсера, решив, что корабль скоро затонет, снял с него команду на пришедшие вместе с «Боярином» миноносцы и вернулся в Артур. Только крейсер тонуть не спешил. Даже после того, как в него были пущены мины, корабль продолжал держаться на плаву. Лишь разразившийся на следующий день тайфун силой ветра бросил несчастный крейсер на мины, и он утонул недалеко от Дальнего. Тайфун свирепствовал трое суток, словно вся природа тоже ополчилась на нашу крепость: ветер поднялся такой силы, что по улицам города невозможно было ходить.

Командира «Боярина» капитана второго ранга Сарычева отдали под суд, но, как сообщила всезнающая газета «Новый край», наказали не очень строго.

За ужином в морском собрании в тот же вечер офицеров «Боярина» подвергли обструкции – никто не пожелал ни сидеть с ними за одним столом, ни подать руки.

– Иногда становится обидно, что я офицер флота, – Чернышев не смог сдержать эмоций в разговоре с корабельным врачом Лисицыным, который зашел к нему на квартиру выпить адмиральскую чарку, – обидно, понимаешь, Николай Васильевич? Война еще только началась, а у нас уже столько потерь, да и в крепости что творится? Был вчера на Электрическом Утесе, на батареях блиндажи осыпаются, поручик Ильменев жаловался, что им не разрешают щиты на пушки ставить, чтобы орудийную прислугу от осколков защитить, а ему самому выговор в приказе объявили за то, что без шашки был во время боя – не по форме. Ерунда какая-то получается – их бы наградить за хорошую стрельбу, а ему выговор. Вероятно, я что-то в это жизни не понимаю.

– И не поймешь, Дмитрий Сергеевич, горячая твоя голова, – Лисицын вынул из кармана и выставил на стол принесенную четушку. – Просто служи исправно, чтобы не стыдно было перед Богом предстать, если что, а думать за нас начальство будет. – Из другого кармана докторской шинели появилась краюха хлеба. – Вот, разжился у баталера, а то твое сиятельство, поди, и не ел с утра, – с первого дня на «Новике» Николай Васильевич взял негласное шефство над «зеленым» мичманом и опекал его как старший брат.

Отложив письмо, Митя собрал на стол то немногое, что у него было, но пить с доктором отказался, хотелось сохранить голову ясной. Какое-то время говорили о ситуации в целом, о том, что сейчас стало очевидным для всех – ни крепость, ни флот к войне оказались не готовы, потому что все были уверены, что ее не будет. Мужчины еще долго спорили бы о том, морское или сухопутное начальство ведет себя стратегически правильно, но явившийся вестовой матрос положил конец всем праздным беседам – «Новик» покинул док, и команду срочно собирали на борт.

Правда, выйти в море представилось только дней через десять – флот ремонтировался, ожидал прибытия нового адмирала вместо смещенного после боя 27 января Старка, и по договоренности с сухопутным начальством, моряки занимались усилением обороноспособности крепости. С некоторых кораблей снимались орудия, которые и устанавливали на фортах. На долю «Новика» выпало построить батарею из пяти семидесятипятимиллиметровых пушек; ежедневно часть команды с офицером отправлялась на передовые позиции и строила форт. Это оказалось довольно сложной задачей для неспециалиста, тем более моряка, которому когда-то в корпусе дали легкий намек на фортификацию. Мичман Чернышев был спешно вызван по начальству и как единственный, учившийся в «сухопутном» училище и проходивший фортификационную практику, назначен старшим над производством работ по постройке форта, тем более что крепостной инженер Лилье только однажды и появился на батарее «Новика» – когда она была совершенно готова, и орудия установлены на собранных своими же средствами платформах. Инженер нашел, что все построено по правилам науки, только одна пушка почему-то оказалась в мертвом углу, так что ее пришлось перенести в другое место. Занятие это все-таки разнообразило жизнь, полную томительного ожидания и неизвестности.