Пятое время года... Книга вторая

Глава шестая

Лето того же 1904 года в Москве вышло жарким и удушливым. Еще с самого начала мая парило, и извозчики с водой едва не круглосуточно поливали мостовые, но это помогало на очень короткое время. Чернышевы с маленьким Кириллом Велио съехали в имение, только началась жара, а приехавший навестить родительские могилы князь Беклемишев, не вынеся и пары дней пребывания в совершенно одуряющей духоте, уехал в Крым, в так и не обжитый дом Юсуповых в Балаклаве.

Там все как раз вошло в пору цветения, и Павел Дмитриевич, гуляя вечерами по набережной, вдыхал пряные ароматы распускающихся деревьев и каких-то цветов (названия растений никогда не держались в его памяти) и думал о том, что пора бы уже и ему остепениться и выбрать дальнейший путь.

Прожив без малого сорок лет за отцовской спиной, он только и выучился, что служить, да и там не то чтобы особо преуспел – ни наград, ни званий, кроме как по выслуге лет, ни войны. Да, он был грамотен и исполнителен, потому и занимал немалые должности при дворе, но последнее время службою этой все более тяготился: отпуск и поездку в Крым намечал еще прошлым летом, но так и смог выкроить времени. В будущем году на Павла Фивейского сорок лет ему стукнет, и хоть погоны на плечах полковничьи, и в петлице и на шее – кресты, да только должность у него все равно адъютантская, собачья, пусть и при высочайшей особе. И посоветоваться не с кем, а решение надо принять сложное, поворотное, можно сказать.

Сидя на балконе вечерами или окунаясь по утрам в теплые волны Черного моря, Павел Дмитриевич чувствовал себя по-настоящему живым и полным сил и очень сетовал на то, что не смог взять с собой в Крым племянника Петю Аристова. У мальчика как раз в мае начались испытания, потом летние лагеря, а у самого полковника отпуск был только на два месяца, вот и получалось, что он как раз закончился к тому моменту, когда Петя смог бы куда-нибудь поехать. В письмах Сергею Романовичу Чернышеву князь договорился, что брат Лики по окончании практических занятий в конце июня приедет в Чернышевку погостить на месяц, а далее – будет видно.

Эти два месяца в Крыму в большой мере улучшили самочувствие Павла Дмитриевича, но не успокоили его душу – решение об отставке и переезде пока принято не было. Отсрочку он дал себе до окончания войны, в то же время прекрасно понимая, что это – лишь дань собственной нерешительности, не более: сам он на войну не собирался, а встретить ее окончание, будучи на службе или в отставке – большого значения не имело как для окружающих, так и для него лично…

Возвращаясь из Крыма, князь Беклемишев решил заехать на несколько дней в Москву, распорядиться относительно отцовского дома, который он вознамерился частично сдать внаем не из-за нехватки средств на его содержание, а затем лишь, чтобы жилые помещения не пришли в негодность. Отапливать столь огромное здание, когда там никто не жил, было слишком расточительно, но и не топить совсем было невозможно: отсыревали полы и стены, портились обои, появлялась затхлость и плесень. К тому же сейчас, когда страна воевала, вполне резонно было передать часть помещений пустующей усадьбы под госпиталь, с тем, чтобы разместить тут раненых и выздоравливающих офицеров, которым требовалось отдохнуть и прийти в себя после лечения перед новой отправкой на фронт.

В принципе, управляющий уже обо всем договорился, Павлу Дмитриеву требовалось лишь подписать нужные бумаги и дать указания, какие комнаты запереть, и что из мебели он непременно желал бы оставить на своей половине.

Все это было сделано довольно быстро, и уже на третий день по приезде князь покинул Первопрестольную.

Столица встретила серым утром и моросящим дождем. Полковник даже слегка поежился под тонким мундиром и пожалел, что не взял с собой плаща.

Выходя же следом за носильщиком из здания вокзала, он совершенно неожиданно встретил сестру Веру, одну, без сопровождения и в абсолютно растрепанных чувствах. Княгиня Бобровская шла, не разбирая дороги, и не останови ее Павел Дмитриевич, непременно угодила бы под авто или экипаж.

– Вера, Вера, постой, куда ты, – князь развернул молодую женщину к себе лицом, крепко держа ее за руку выше локтя, – успокойся, милая, пойдем, отвезу тебя.

Уже усевшись в крытый экипаж, Беклемишев взял холодные ладони сестры в свои, пытаясь ее одновременно согреть и успокоить, и лишь дома, приказав подать чаю и красного вина и насильно напоив Веру горячим, попытался выяснить, что случилось.

– Анатоль, – только и могла вымолвить княгиня и громко заплакала, спрятав лицо в ладонях.

– Что, что стряслось, родная? Ранен, при смерти? Что с ним? – Беклемишев опустился на колени около сестры и стал осторожно гладить ее по голове и вздрагивающим плечам.

– Нет, Павлуша, нет, – Вера подняла мокрое от слез лицо и посмотрела куда-то сквозь брата. – На фронт проводила. Жить без него не могу. – Она немного помолчала. – Не по силам ношу себе взяла. Не по силам, Павлуша.

– Отчего на фронт, chérie? – Павел Дмитриевич от удивления даже вскочил на ноги. – Анатолий Владимирович флигель-адъютант, желания бессмысленно рисковать собой за ним не водилось.

– Не знаю, братец, он не сказывал, только в два дня собрался и уехал, – княгиня достала платок и утерла лицо. Слезы еще дрожали на ресницах молодой женщины, но видно было, что она взяла себя в руки и переборола то состояние близкой истерики, в каком встретил ее Беклемишев на вокзале.