Пятое время года... Книга вторая

Глава седьмая

Над Порт-Артуром сгущались сумерки. Небо было в дымке облаков и пороховой гари, которая оседала везде, казалось, ею пропитаны и воздух, и вода. Лейтенант Дмитрий Чернышев сменился с дежурства и направился в свою квартиру в Старом городе, чтобы помыться, сменить белье и выспаться в нормальной постели, когда кровать не качается вместе с кораблем. Едва успев зайти в комнату и снять шинель, он услышал, как в дверь робко постучали.

– Лика, Гликерия Александровна, Господи, как вы… тут? – практически потеряв дар речи, Митя стоял в дверях, не в силах ни сделать шаг к невесте, ни отступить с порога, чтобы она могла войти.

Первой не выдержала княжна, она буквально повисла на шее Чернышева, неожиданно заплакав в голос, причитая и приговаривая, – Митя, Митенька, живой.

Одной рукой прижимая девушку к себе, лейтенант, наконец, вошел внутрь квартиры и захлопнул дверь. Потом уже крепче обнял Лику и стал гладить ее по растрепанным волосам и вздрагивающим худеньким плечикам, уговаривая не плакать.

Когда княжна успокоилась, Митя усадил ее на диван, продолжая держать за руку, и счастливо улыбаясь.

– Как вы меня нашли, mon coeur? Я же почти не бываю в городе. После сильной бомбежки недели две назад нам вообще запретили увольнительные. И сегодня с трудом отпросился помыться и одежду переменить, – Чернышев говорил быстро, словно все еще не очень веря в то, что сидящая рядом с ним девушка реальна, и боясь, что она исчезнет как виденье, а он не успеет всего узнать и рассказать. Конечно, это было нелепое предположение, княжна была абсолютно и совершенно живая, и он был несказанно рад видеть ее и говорить с ней, и в тоже время абсолютно не рад ее приезду. Не рад до такой степени, что готов был немедленно препроводить невесту на вокзал, усадить в поезд и наказать никуда не выходить до самой Москвы или Петербурга – в общем, до конечной станции, если бы не знал, что это совершенно невозможно: еще два дня назад сообщение по железной дороге с Порт-Артуром было окончательно прервано.

– Я с санитарным поездом, с Иверской общиной. Мы до Харбина доехали, а там, как распределять стали, я сюда попросилась, семь человек нас в Порт-Артур назначили. Остальных – кого куда: в госпитали, в санитарные поезда, в Мукден, кого-то в Харбине в резерве оставили. В Пушкинскую школу меня и еще двух сестриц определили, там как раз госпиталь новый размещают, филиал Сводного, – начала рассказывать Лика. А потом отчего-то притихла, опустила глаза и тихо проговорила, – вы совсем не рады тому, что я приехала?

– Рад, как не рад, что вы, как можно, – Митя осторожно приобнял невесту за плечи и подвинулся к ней почти вплотную. – И видеть я вас очень рад, и смелости вашей поражаюсь, но завтра же рапорт подам о женитьбе.

– Так скоро? Зачем? – Лике показалось по голосу, что граф был недоволен сложившейся ситуацией, – я не затем вовсе приехала. – Она обиженно поджала губы и постаралась вырваться из рук жениха.

– Глупенькая ты моя, – лейтенант крепче прижал к себе девушку, переходя на интимное «ты», – конечно не за тем, но война, – он ненадолго задумался. – Пойми, ma joie (радость моя (фр.)), – одинокая девица массу соблазнов представляет для, – Митя запнулся, не зная, как корректнее выразиться, – для тех, кто считает, что война все спишет. Я ничем вас защитить не могу, находясь на корабле, ничем, кроме своего имени. – Он замолчал, не желая открывать неискушенной молодой девице всего ужаса нахождения в осажденном городе, где люди порой становятся хуже зверей, идут по головам и трупам, и нет для них ничего святого. Замужество в такой ситуации тоже довольно слабая защита, но так он хотя бы будет иметь возможность участия в судьбе Лики. Вероятно, сможет устроить ее на плавучий госпиталь: у моряков все-таки с дисциплиной лучше, чем на берегу. Только сейчас он ей этого не скажет – не стоит пугать раньше времени.

– Хорошо, как скажете, Дмитрий Сергеевич, – волнение лейтенанта передалось и Лике. Княжна интуитивно чувствовала, что жених что-то не договаривает, и это что-то если и не страшное, то неприятное, и от этого становилось тяжело и неловко. Ей даже на миг подумалось, что прав был oncle Paul, и не стоило ехать, и она уже собиралась сказать об этом вслух, но Митя неожиданно улыбнулся, и все страхи рассеялись, на душе стало тепло и хорошо, и откуда-то возникла твердая уверенность, что все как-нибудь управится.

Потом пили чай с сухарями, которые Чернышев по случаю захватил на камбузе, намереваясь заночевать в городе, и Лика рассказывала, как боялась на переправе через Байкал, как волновалась, что ее оставят в Харбине за недостаточностью знаний и возраста, как искала уже здесь, в Порт-Артуре, Митю, а он в двух словах описал ей положение дел в городе и на флоте, особо в подробности не вдаваясь. О печальных событиях в Москве княжна тоже ничего не сообщила, равно как и об отъезде на фронт князя Бобровского.

Несколькими часами позже лейтенант проводил княжну в Пушкинскую школу, был всем там представлен в качестве ее жениха и отбыл на корабль, намереваясь тотчас же подать рапорт о женитьбе. Возрастной ценз Чернышева волновал мало – через две недели ему должно было исполниться двадцать четыре, разрешение на брак от Павла Дмитриевича тоже имелось, а вот реверса[1] однозначно не было. Он надеялся, что из-за военного времени в этом вопросе будет смягчение, потому что достать пять тысяч рублей в осажденном городе, где банк уже вторую неделю не выдает наличных денег за их отсутствием, было просто нереально.

За советом граф решил отправиться к своему прежнему командиру Николаю Оттовичу Эссену, ставшему флаг-офицером при новом адмирале Витгефте. В этой мысли лейтенанта утвердил и капитан Шульц, к которому Чернышев явился с рапортом в тот же вечер. Решено было поутру отправиться на «Севастополь», что лейтенант и собирался сделать, заодно заручившись запиской доктора Лисицына к Геннадию Николаевичу Петрову – главному врачу лазарета на «Монголии». В городе постоянно муссировались слухи о том, что эскадре должно в скором времени выйти в море и прорываться во Владивосток, потому и хотел лейтенант заранее договориться о возможности нахождения Лики на плавучем лазарете. При любой ситуации так будет лучше, думалось ему, но не всегда, как известно, происходит с нами то, что хотелось бы: человек предполагает, а Бог располагает…