Пятое время года... Книга вторая

Глава восьмая

Раскрыв за утренним чаем «Петербургские ведомости», князь Беклемишев был неприятно поражен, прочтя набранное мелким шрифтом сообщение: «7-го августа флот наш лишился “Новика” – лихого и славного, самого быстроходного из наших крейсеров, бывшего красой русского флота и грозой японцев... Ранено нижних чинов легко 14, тяжело 2, убито 2, ранен в голову лейтенант Штер, все время остававшийся на своем посту». Про других раненых или убитых офицеров не сообщалось, как непонятно было, где произошла трагедия, и куда направились спасшиеся члены экипажа. Заметка была написана очень размыто, словно, выдав необходимую часть информации, власти старательно хотели скрыть остальное. Оставалось надеяться, что зять хотя бы жив. О судьбе же племянницы и второго зятя Павел Дмитриевич пребывал в полном неведении, как и княгиня Вера Бобровская, уговорившая его после отъезда мужа перебраться в родительский особняк на Морской.

Дни неведения тянулись непозволительно долго, и лишь в первых числах сентября полковнику Беклемишеву под строжайшим секретом была показана копия телеграммы командира порта Николаевска контр-адмирала Русина, в которой сообщалось, что туда прибыл транспорт «Тунгуз» с командой «Новика». Среди членов экипажа числился и лейтенант Чернышев.

– Все, слава Богу, Верочка, далее они следуют водой в Хабаровск, а потом по железной дороге во Владивосток. К Филипповкам, надеюсь, граф в столице окажется, непременно позабочусь о том, чтобы Дмитрию Сергеевичу дали отпуск по личным обстоятельствам на две-три недели, а то, неровен час, к Сибирской флотилии прикомандируют. Отдохнет, в себя придет после всех боев, а далее перевод выхлопочу ему в Гельсингфорс, – радостно сообщил Павел Дмитриевич сестре. – Только вот из Порт-Артура нет никаких вестей, – вздохнул он. – Как там Лика?

– Анатолий Владимирович тоже давно не пишет, – загрустила и Вера.

– Ничего, дорогуша, ничего, даст Бог, все управится. Коль скоро в списках убитых его нет, значит, жив, а что не пишет, так война, не до писем, право. Не волнуйся раньше времени, – попытался успокоить княгиню полковник. – Анатоль человек разумный, зря под пули не полезет.

– Я понимаю, Павлуша, умом все понимаю, но сердце отчего-то не на месте, – тяжело вздохнула Вера Дмитриевна, – пойду прилягу.

– И верно, голубушка, отдохни, завтра, поди, снова в госпиталь чуть свет уйдешь? Поберегла бы себя, сестрица, – Беклемишев погладил княгиню Веру по вздрагивающей руке. – Брому выпей и приляг.

Молодая женщина поднялась с дивана и, кивнув брату, пошла в буфетную. Оттуда послышался скрип дверцы, звон склянки, а потом шаги Веры Дмитриевны удалились куда-то вглубь дома.

«Вот и славно, – подумал полковник, потянувшись за газетой, – отдохнет, успокоится, глядишь, нервничать перестанет. Что за глупость был этот их брак ненастоящий? Зачем вообще жениться, если вот так? А теперь маются оба. Не потому ли и Анатоль сбежал в армию, что не мог разобраться в себе и в своих отношениях с Верой? Как все это, однако, нелепо». – Беклемишев встал и, отбросив газету, прошел в отцовский кабинет, где долго курил в открытую форточку и периодически прикладывался к графину с бренди, стоявшему на столике. Заглянувший в кабинет двумя часами позже в поисках барина Прохор, обнаружил Павла Дмитриевича спящим на диване и беспокоить не решился, поэтому почта и газеты остались на столике в гостиной, и первыми их увидела Вера Дмитриевна. Серый конверт с казенной печатью, где чужим почерком было написано ее имя, сразу привлек внимание молодой женщины, но она некоторое время не решалась взять его в руки и смотрела на серый прямоугольник в таком в ужасе, будто увидела ядовитую змею…

На нелинованном и таком же сером, как конверт, листочке бумаги было написано: «С прискорбием сообщаем, что Ваш муж, полковник князь Бобровский, пропал без вести в битве на Шахэ сентября двадцать четвертого дня сего года. Уповаем на милость Божию. Командир Восточного отряда генерал Штакельберг.» Далее следовал витиеватый росчерк. Держа лист в руке, Вера смотрела на этот росчерк, расплывающийся у нее перед глазами, и видела, словно наяву, лицо мужа почему-то совершенно белое с закрытыми глазами. Она помотала головой, отгоняя видение, а потом не в силах совладать с собой, расплакалась в голос, громко причитая…

Прошла неделя, прежде чем Вера Дмитриевна смогла встать с постели и выйти в столовую к обеду. Она сильно осунулась и подурнела с лица и скорее была похожа на тень княгини Бобровской, чем на нее саму. Павел Дмитриевич пытался как-то подбодрить сестру, при этом изыскивая все возможности для поиска зятя – пропал без вести, еще не значит – убит, и это вселяло надежду. Занимался он попутно и делами второго своего зятя – Дмитрия Чернышева, причем, гораздо более успешно. Удалось выхлопотать ему отпуск по ранению с дальнейшим переводом на Балтику, о чем полковник Беклемишев и отправил Мите телеграмму во Владивосток. Предполагалось, что на основании этой телеграммы лейтенант сможет выправить литеру до Москвы или Петербурга.

Дни тянулись медленно, за окнами моросил, казалось, непрекращающийся дождь, начался ноябрь, но никаких известий ни из армии Куропаткина, ни из Владивостока не поступало. В особняке на Морской обстановка была гнетущей, поэтому князь Беклемишев все чаще засиживался в клубе допоздна, возвращаясь домой только переночевать, да справиться утром у сестры, как она себя чувствует. Он прекрасно понимал, что так долго продолжаться не может, Вера себя изведет окончательно, и если Анатоль, как надеялся Павел Дмитриевич, жив и вернется, встретить его будет некому. Совершенно отчаявшись, полковник решил отвезти сестру в Кронштадт, к духовнику. Княгиню это поездка несколько привела в чувство – еще на пути туда она ободрилась, а после долгой беседы с отцом Иоанном, казалось, окончательно воспряла духом: по возвращении домой нормально поужинала и даже поддерживала беседу за столом, а утром следующего дня отправилась в госпиталь. Павел Дмитриевич облегченно вздохнул и по дороге в Зимний зашел в храм и поставил рублевую свечу святителю Николаю – единственному святому, которого почитал лично.