Пятое время года... Книга вторая

Глава девятая

Письмо, адресованное князю Беклемишеву, было ответом на его запрос в Красный Крест о судьбе племянницы. Никаких сведений, кроме того, что Порт-Артур капитулировал, и весь медперсонал будет вывезен в Россию, оно не содержало. Там даже не было указано, есть ли Лика в списках, поскольку она была не крестовой сестрой, да и фамилию сменила по браку, а все списки составлялись наспех ввиду военного времени и нехватки кадров. Оставалось только ждать и надеяться.

Метельный январь подошел к концу, волнения в столице несколько утихли, хотя в газетах периодически писали про какие-то выборные комитеты от рабочих и про забастовку в аптекарском магазине Феррейна, но в целом, казалось, что жизнь возвращается в свою колею. Князь Беклемишев собрался было съездить в Москву по отложенным из-за волнений на Николаевской чугунке делам, да и несколько оправившийся после ранения Митя намеревался отправиться с ним, чтобы навести справки о родителях, от которых давно не было вестей. И вскоре им обоим пришлось посетить Первопрестольную – совсем по иному поводу.

Просматривая пятого февраля утром газеты, полковник едва не поперхнулся кофе.

– Сергея Александровича убили, – выдохнул он, резко отставив чашку и потрясая газетным листом. – А они пишут так, словно это радостное событие. Ты только послушай, Дмитрий Сергеевич! Или на, сам прочти, мне невмоготу.

Митя взял «Петербургский листок» и сразу увидев набранный корпусом заголовок «Вести из Москвы» от четвертого февраля. «Сегодня в начале четвертого часа в Кремле у Никольских ворот убит Великий Князь Сергей Александрович бомбою, брошенной в экипаж. Тело Великого Князя разорвано на части. Кучер от ран вскоре умер. Убийца был в поддевке. Пока задержано трое», – было напечатано в заметке. Лейтенант сначала не понял пыла князя Беклемишева, пока не увидел более развернутый текст, где говорилось, что нападавшим был «стройный молодой человек с интеллигентным лицом», сказавший «берите меня, я не убегу, свое дело сделал», и весь тон заметки словно бы оправдывал убийцу.

– Я в Зимний, – поднялся Павел Дмитриевич, – надо узнать, что с похоронами.

Вернулся полковник ближе к вечеру, и еще через час вместе с зятем выехал в Москву в свите петербургского генерал-губернатора Дмитрия Федоровича Трепова.

– Государю настоятельно отсоветовали присутствовать на похоронах в целях безопасности, – Беклемишев откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза. – В Петербург тело тоже не повезут, впрочем, насколько я понял из газет и телеграмм, везти там и нечего. Убийца – некто Каляев, из эсеров. Они же летом прошлого года убили Плеве, ты тогда в Артуре был, до вас эти новости, думаю, не дошли.

– Да, ничего подобного слышать не приходилось, – кивнул Чернышев. – На войне, как и в корпусе, политикой некогда было интересоваться.

– Вот и правильно, – полковник похлопал зятя по руке, – политика – дело гиблое. Особенно у нас, в России. – Он вздохнул, посмотрел в окно и, позвав проводника, попросил два стакана чаю. Разомлев от горячего, Митя быстро уснул, а полковник еще долго мерил шагами коридор, дважды выходил курить и прилег только под утро.

Москва встретила серым февральским небом и слякотью. Сыпал мокрый снежок, забиравший под воротники шинелей, было промозгло и сыро, но в воздухе отчетливо пахло весной.

Остановились на Мясницкой у Чернышевых, где были радостно встречены дворецким Тихоном, сообщившим, что барин и барыня с барчуком в имении и на Москву не собираются.

– А оно и к лучшему, батюшка-барин, – Тихон принял шинели у приехавших, – у нас тут такие страсти творятся, что не дай Бог. Сейчас велю протопить наверху, мы из экономии только на первом этаже топим, – он растерянно мялся в дверях, словно не зная, что сделать сначала – повесить мокрые шинели, распорядиться о завтраке для господ или идти топить печи.

– А внизу гостевая теплая? – Митя вывел старика из задумчивости.

– Протоплена, Митрий Сергеевич, а то как же, – поклонился Тихон.

– Вот и славно, мы пока там обоснуемся, а ты, голубчик, распорядись с ванной и завтраком, а комнаты наверху к вечеру приготовишь, – решил лейтенант разом все проблемы старого слуги и повел свойственника по анфиладе в угловую комнату. Обычно там останавливалась тетушка Прасковья, незамужняя сестра Аполлинарии Павловны, страдавшая подагрой и оттого с трудом поднимавшаяся по лестницам. Тетушка умерла лет пять назад, а не навещала родных в Москве и того более, но комнату ее не занимали, считая гостевой.

Отпевали Великого князя только десятого февраля. В Алексеевском храме Чудова монастыря было людно, а когда знаменитый московский протоирей Иоанн Восторгов произнес: «Выстрел за выстрелом, взрыв за взрывом, кровь за кровью и убийство за убийством на Русской Земле. И вот пролилась кровь, благородная кровь ближайшего Сродника Государева. Не в честном бою, не пред лицом открытого ополчившегося врага, а от злодея, из-за угла поджидавшего жертву… Государство в опасности, люди гибнут на войне и внутри страны, презренное и гнусное убийство вышло из темных углов и нагло показывается на улицах, а сыны народа, почитаемые его мыслящею частью, как будто ничего не случилось, твердят и твердят о своих мечтательных и заморских идеалах, своими писаниями плодят и плодят недовольство в стране вместо успокоения, несут разделения, раздоры вместо мира и согласия… – и призвал всех, – люди русские! Одумаемся! Суд при дверях. Господь близ. Жертвы кровавые перед нами. Поминая молитвою эту новую и страшную жертву – убиенного Великого Князя Сергея Александровича, восплачем о нем, восплачем о растерзанном сердце Царя, о несчастной терзаемой России, восплачем и о себе самих!»[1], по храму пронесся вздох, и многие заплакали в голос. Дмитрий Чернышев почувствовал, что и у него глаза увлажнились, хоть он и не считал себя сентиментальным.