Пятый телохранитель. Часть 2

Глава 17

Мы вернулись в номер около полуночи.

Марина хотела продолжать, но Артем непреклонно увел меня, обняв за плечи и сказав что-то про ранний подъем. Марина надулась, Вика усмехнулась, Андрей помахал рукой. Мы ушли по длинному коридору — его рука на моей талии, мои босоножки в другой руке, потому что ноги гудели и идти на каблуках я больше не могла.

В лифте я прислонилась к стене и закрыла глаза. Маргарита шумела в голове.

Двери номера закрылись за нами. Я бросила босоножки на пол и, не включая верхний свет, прошла мимо барной стойки. И рухнула на диван.

На его диван.

Подушка под щекой пахла им. Хвоей, мылом и чем-то, что я уже не могла отделить от самого запаха этого места. За несколько дней его запах пропитал ткань, и я лежала, уткнувшись носом в подушку, и мне было хорошо. Просто хорошо. Без причин, без объяснений, без тех внутренних препирательств, которые я вела с собой каждый раз, когда его руки оказывались на моей коже.

Его шаги остановились где-то посреди гостиной.

— Это мой диван.

— Сегодня мой. — Я не открывала глаз. — Переживешь.

Я ждала, что он скажет что-нибудь едкое. Или уберет меня оттуда одним движением — он мог, я знала. Вместо этого услышала, как он опустился в кресло напротив. Кожа скрипнула под его весом. Город за окном заливал гостиную синим и золотым светом, и сквозь полуприкрытые ресницы я видела его силуэт в кресле: Артем откинулся назад, вытянул ноги, положил руки на подлокотники.

— Ты пьяна, — вздохнул он.

— Не пьяна. Расслаблена.

— Разница?

— Пьяная не помнит ничего. Расслабленная помнит все, но ей не стыдно.

— Пока не стыдно.

Я улыбнулась в подушку и подтянула колени к груди. Диван был узким, и мне пришлось свернуться, чтобы поместиться. Артем спал здесь каждую ночь. На этом диване, в этих подушках.

— Тебе тут неудобно, — сказала я.

— Я спал в местах похуже.

— Где?

— Везде.

Я повернулась на спину и посмотрела на него из-под руки, заслоняя глаза от света города. Он неподвижно сидел и смотрел куда-то мимо меня, в окно, на небоскребы и огни.

— Расскажи что-нибудь.

— Что именно?

— Что угодно. Мне не хочется молчать и не хочется спать.

— Хочешь, чтобы я рассказал тебе сказку на ночь?

— Хочу, чтобы ты поговорил со мной. Как нормальный человек, а не как телохранитель, который односложно отвечает на вопросы. Мы два дня играем пару, а я про тебя ничего не знаю.

— Ты и не должна.

— Но хочу.

Он перевел на меня взгляд. В полутьме его глаза казались почти черными, и я не могла прочитать выражение его лица.

Он промолчал.

И тогда я сказала:

— Мама умерла, когда мне было пятнадцать.

Я не планировала. Не готовилась. Слова вышли сами.

— Рак. Нашли поздно. Она болела два года, но первый год скрывала. Папа узнал, когда прятать стало невозможно, когда она начала худеть и не могла есть. Полгода клиник, врачей, экспериментальных курсов. Ничего не помогло.

Я говорила ровно и смотрела в потолок. Белый, чистый, без трещин, без пятен — идеальный потолок идеального номера.

— Она была красивая. Фотомоделью в молодости, до папы. У нее были такие волосы — каштановые, до пояса, как из рекламы шампуня. Она носила духи Chanel № 5, и весь дом ими пропитался. После похорон я нашла флакон у нее в ванной. Неоткрытый. Последний подарок, который она сама себе сделала.

Я втянула воздух.

— Я его разбила. Нечаянно. Достала из коробки, хотела открыть, но руки тряслись, и он выскользнул. Разлетелся по мраморному полу, и весь дом неделю пах ею. Везде. В каждом углу. Я сидела на полу ванной, среди осколков, и мне казалось, что она еще здесь. А потом запах выветрился, и я поняла, что нет. Ее больше нет.

Я замолчала.

Артем не говорил ни слова. Просто сидел и слушал. Будто я могла говорить вечно, могла замолчать в любую секунду, и ничего бы не изменилось.

— Папа после этого стал другим. Не хуже — нет. Он стал машиной. Работа, сделки, цифры, звонки. Он любил меня, я это знала, но после мамы не умел это показывать. Как будто она забрала с собой ту часть, которая отвечала за теплоту.

Я повернулась на бок и подоткнула подушку под щеку.

Замолчала и слушала тишину. Город за окном продолжал переливаться огнями. Где-то далеко внизу проехала машина.

— Моя мать болеет, — сказал Артем.

Я замерла. Не пошевелилась, не повернула головы, даже дышать стала тише, чтобы не спугнуть.

— Рассеянный склероз. Уже восемь лет. Есть хорошие периоды, а есть и плохие. Сейчас плохой. Ей нужен курс в немецкой клинике. Я плачу.

Он замолчал, и я подумала, что это все. Один осколок, одна фраза — и заслонка снова опустится. Но он продолжил.

— Сестра учится на врача. Третий курс. Шутит, что вылечит маму сама, когда доучится. Каждый раз, когда звонит, говорит, что вот-вот разберется. Маме нравится эта шутка, она смеется. Я молчу. Пусть смеются.

— Как ее зовут? — спросила я. — Сестру.

— Настя.

— Красивое имя.

— Она похожа на мать. Такая же упертая.

Я улыбнулась и закрыла глаза.

— Артем.

— М.

— Спасибо.

Он не спросил, за что. Мы оба знали.

Я не помнила, как уснула. Просто говорила, а потом слова стали тише, и мысли мягче, и подушка утянула меня в темную теплую глубину.

Проснулась от тишины. Той особенной тишины, когда что-то уже не так, воздух изменился и тело знает это раньше, чем голова.

Город за окном потускнел, огни перешли в дежурный режим. Часы показывали четыре с чем-то.

Я лежала на боку, свернувшись, и одеяло укрывало меня до подбородка. Но я не брала одеяла… Артем укрыл меня.

Я свесила руку с края, и мои пальцы коснулись чего-то теплого и твердого. Его плеча…

Он лежал на полу, рядом с диваном, на спине, заложив одну руку под голову. Не на кровати в спальне, хотя она была свободна. Не в кресле, хотя оно стояло в трех шагах. На полу. У моего дивана.