Пятый телохранитель. Часть 2

Глава 23

Артем включил свет.

Я слышала, как он снимает часы и кладет на стол, как расстегивает верхнюю пуговицу рубашки. Привычные вечерние звуки.

Сняла обувь и пошла к спальне. Только сегодня мои ноги остановились в дверях, не желая двигаться дальше.

Я стояла на пороге, держась за дверной косяк, и мне нужно было войти, раздеться, лечь.

— Артем, — позвала я.

— Да?

Я повернулась.

Он стоял у дивана. Рубашка расстегнута на две пуговицы, рукава закатаны, и свет ночного города падал на него сбоку, высвечивая скулу и линию челюсти, а остальное оставляя в тени. Он смотрел на меня через полутемную гостиную, и расстояние между нами было каких-то пять метров, но казалось, что там целое минное поле, и каждый шаг мог взорвать все.

— Тот поцелуй, — сказала я. — В баре, при всех. Когда мне выпало действие. Ты задержал меня… больше чем требовалось для публики.

— Претензия?

— Хочу знать — зачем?

Он оттолкнулся от дивана и пошел ко мне.

Медленно. Его мягкие бесшумные шаги тонули в толстом ковре, свет из окна скользил по его лицу, и я видела его темные глаза.

Он остановился передо мной. Так близко, что я чувствовала тепло его тела сквозь тонкую ткань платья.

Его рука поднялась. Пальцы коснулись моей щеки, скулы, того места, где неделю назад был синяк. Прошлись по коже так, как он никогда меня не трогал — не для крема, не для публики, не для роли. Невесомо и бережно, кончиками пальцев, как слепой, который читает лицо. Его большой палец задержался на скуле, и теплая подушечка скользнула к уголку моих губ.

— Потому что хотел, — ответил он.

Просто — хотел.

Я поцеловала его первая.

Встала на цыпочки, взялась за отвороты его рубашки и притянула к себе, а мои губы нашли его. Это было жадно, отчаянно и страшно, потому что я не знала, что он сделает — оттолкнет или ответит, — и эта секунда незнания была самой длинной в моей жизни.

Его руки обхватили мою талию и притянули к нему — жестко, рывком, так что я задохнулась и уперлась ладонями ему в грудь. Под моими пальцами билось его сердце.

Он целовал меня так, будто ждал этого с первого дня. Каждое движение его губ было точным и уверенным, и от каждого же по моему телу прокатывалась волна жара: вниз по шее, по позвоночнику до самого низа живота, где все сжималось и плавилось.

Его руки скользнули с талии на поясницу, ниже, к бедрам, он приподнял меня и прижал к дверному косяку. Дерево впилось мне в лопатки, но мне было все равно, потому что его тяжелое горячее тело прижималось к моему, и я чувствовала его всего — каждый мускул, каждый выдох. Его бедра между моих ног, и то, как он хочет меня; я чувствовала это отчетливо и откровенно, без возможности списать на игру или случайность.

Мы оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть, и его лоб прижался к моему. Тяжелое дыхание — его и мое — смешивалось в темноте. Я видела его глаза совсем близко — расширенные зрачки, в которых отражались огни города.

— Это плохая идея, — сказал он, и его голос был хриплым и низким.

— Ужасная, — согласилась я.

И поцеловала снова.

Его руки забрались под подол платья, горячие ладони легли на голые бедра, и от этого прикосновения я выгнулась и выдохнула ему в рот, и он сжал пальцы. Ладони медленно прошлись вверх по бедрам.

Я потянула его рубашку из брюк, забралась руками под ткань и наконец коснулась его тела. Горячая кожа, твердые мышцы, рельеф пресса под моими ладонями и шрам на левом боку — длинный и гладкий, который я нащупала кончиками пальцев. Артем дернулся от моего прикосновения, и я провела по шраму еще раз.

Его губы прошлись по шее к ключице. Дыхание обжигало, и мне хотелось, чтобы его губы спустились ниже, мне хотелось, чтобы он стянул с меня это платье и перестал останавливаться. Мне хотелось его так, что я не могла думать, не могла дышать, не могла ничего, кроме как держаться за него и подставлять шею под его губы.

Но он остановился.

Его руки замерли на моих бедрах, и Артем отстранился — с усилием, как человек, который отрывает от себя что-то, приросшее к коже. Он тяжело дышал, грудь вздымалась, рубашка была измята, а его глаза, когда я заглянула в них, были почти черными от расширенных зрачков.

— Не сегодня, — сказал он. — И не так.

— Почему?

Мое собственное дыхание было рваным, голос звучал жалко, но мне было плевать. Мне было плевать на все, кроме того, что его руки убрались с моих бедер и мне стало холодно, хотя в номере было двадцать пять градусов.

— Потому что завтра ты проснешься и скажешь, что это было из-за вина.

— Я выпила один бокал.

— Значит, завтра ты проснешься и скажешь, что это была ошибка. Что мы оба увлеклись, что виноват курорт, жара и подводный ресторан. Спишешь на атмосферу. — Он провел рукой по лицу, и я увидела, как дрожат его пальцы. — А я не хочу быть ошибкой.

Последние четыре слова он произнес почти шепотом, и они ударили сильнее всего. Я не хочу быть ошибкой. Он стоял передо мной — человек, который бил и не промахивался, читал удары и ломал челюсти, был сильнее, быстрее и опаснее всех, кого я знала, — и он боялся. Не меня, не моего отца, не последствий. Он боялся, что утром я пожалею.

И я хотела сказать, что не пожалею. Хотела сказать, что это не вино, не жара, не ресторан. Что я хочу его с того дня, когда он мазал мне спину кремом у бассейна, а может быть, еще раньше — с того момента, когда он вынес меня из клуба на руках. Хотела сказать все это, но слова не шли, потому что горло перехватило. Вместо слов получился лишь долгий дрожащий выдох.

Артем отступил, потом развернулся и пошел к дивану. Я вошла в спальню. Закрыла стеклянную дверь. Прислонилась к ней спиной и сползла на пол.